Потенциально нуждающиеся в поддержке толпы недавно усопших – беспокойные души, которых я призывала скорее умереть и переселиться в ад, – все отправлены мной на различные проекты по освоению бесхозных земель. При стольких плотинах, что я приказала построить через реки Кипящей Крови, я прямо-таки Рузвельт загробного царства. По моему распоряжению бригады рабочих роют каналы и осушают обширные болота Вонючей Испарины; благодаря мне в аду больше не существует древних топей Прогорклого Пота. Пропащие души, посвятившие свою жизнь теории и практике градостроительства, пребывают в восторге, что их навыки снова нашли применение. Так были срыты холмы Засохшей Харкоты. Так целый ГУЛАГ счастливо проклятых подневольных рабочих мастерит из гофрированной бумаги кувшинки и пускает их плавать по озеру Дерьма.
Все больше и больше я убеждаюсь, что ад – не столько карательный огонь, сколько естественный результат целой вечности отсроченного техобслуживания. Сказать по правде, ад – это просто ужасно запущенный маргинальный район в крайней степени деградации. Представьте тлеющие подземные пожары в угольных шахтах – в тесном соседстве с горящими свалками старых автомобильных покрышек, открытыми выгребными ямами и полигонами для захоронения опасных отходов, – и в результате получится ад, причем ситуацию явно не улучшает склонность здешних, зацикленных исключительно на себе обитателей оплакивать свою тяжкую долю при категорическом нежелании пошевелить хотя бы одним мертвым пальцем для защиты своей окружающей среды.
Во время прогулки по берегу моря Насекомых мы с Эмили наблюдаем за медленными, но верными улучшениями унылого пейзажа. Я указываю на самые интересные места: бурлящая река Раскаленной Слюны… грифы, кружащие над Гитлером и его теплой компанией, сосланной в самое мрачное адское место в аду. Объясняю, какие, казалось бы, произвольные правила нарушили люди, попавшие в ад. Например, каждому из живых разрешается использовать матерные слова не более семисот раз за всю жизнь. Большинство людей даже не представляют, как легко обеспечить себе проклятие на веки вечные, но как только матюгнешься в семьсот первый раз, ты уже автоматически обречен. Аналогичные правила действуют и в отношении личной гигиены: если ты в восемьсот пятьдесят пятый раз не вымоешь руки после посещения туалета, то неминуемо попадешь в ад. В трехсотый раз употребив слово «ниггер» или «пидор», независимо от твоей собственной расы или сексуальных предпочтений, ты приобретаешь себе пресловутый билет в одну сторону, а именно в геенну огненную.
На ходу я рассказываю Эмили, что мертвые постоянно шлют сообщения живым. Точно так же, как живые люди посылают друг другу цветы или электронные письма, мертвый может отправить живому боль в животе, шум в ушах или привязчивую мелодию, которая бесконечно вертится в голове и почти сводит с ума.
Мы неспешно шагаем вдвоем, лениво обозревая прогнивший кипящий пейзаж, и тут Эмили вдруг говорит:
– Я общалась с той девушкой, Бабеттой. Она сказала, у тебя есть парень…
Я отвечаю, что нет.
– Его зовут Горан? – уточняет она.
Я возражаю, что Горан – не мой парень.
Глядя на записи на своем канцелярском планшете, Эмили спрашивает, не скучаю ли я по мальчикам. Не жалею ли, что у меня не было и не будет школьного выпускного? И что мне уже не доведется ходить на свидания? Выйти замуж? Родить детей?
Нет, отвечаю я. Не особо. Команда стервозных мисс Вредин из моей старой школы-интерната, та печально известная троица, что научила меня игре во французские поцелуи, однажды решила просветить меня насчет человеческого размножения. По их словам, мальчики так рьяно стремятся целовать девочек, потому что с каждым поцелуем у них увеличивается пиписька. Чем больше девочек поцелует мальчик, тем длиннее вырастет его пиписька, а мальчики с самыми длинными писюнами получают высокооплачиваемую и престижную работу. На самом деле все очень просто. Мальчики посвящают всю жизнь отращиванию собственных гениталий, а когда наконец запихнут эту мерзкую штуку в какую-нибудь несчастную девочку, то кончик длинной пиписьки отламывается – да, постепенно плоть затвердевает, и мальчиковый писюн может сломаться, – а сам обломок остается у девочки внутри. Это естественное явление, как у тех ящериц, что обитают в пустынях и могут сбрасывать свои хвосты. Любая часть писюна, от заостренного кончика до почти целой сардельки, может отломиться прямо у девочки в ву-ву, и ее уже не достать.