Если не клейкая лента, то еще что-нибудь обыденно-бытовое: аэрозольная полироль для мебели, зубная нить, канцелярские кнопки.
На заднем плане, едва различимый за мужским голосом, звучит женский:
– Антонио! Тебе плохо?
Женский голос, как и сам телефонный номер, кажется странно знакомым.
Продолжая поглаживать Тигрика, я говорю:
– Это займет всего несколько минут…
В ответ – тишина.
– Алло! Сэр!
В трубке молчат, а потом раздается то ли вздох, то ли всхлип, и мужской голос спрашивает:
– Мэдди?
Я перепроверяю телефонный номер, десять цифр на своем маленьком компьютерном экранчике, и теперь я его узнаю́.
Мужчина на том конце линии произносит:
– Доченька… это ты?
Женский голос на заднем плане говорит:
– Я возьму трубку в спальне.
Номер у меня на экране – это не указанный в справочниках номер телефона нашего дома в Брентвуде. По чистому совпадению система автонабора соединила меня с родителями. Эти мужчина и женщина – бывшие битники, бывшие хиппи, бывшие растаманы, бывшие анархисты – мои бывшие мама и папа. Раздается громкий щелчок, кто-то поднимает вторую трубку, и я слышу в наушниках мамин голос:
– Милая? – Не дожидаясь ответа, она начинает рыдать. – Пожалуйста, солнышко, скажи нам хоть что-нибудь…
Рядом со мной нудный ботан Леонард сидит за своим рабочим столом и продумывает ходы с шахматной партии с каким-то живым противником из Нью-Дели. Напротив меня Паттерсон болтает с живыми футбольными фанатами, обсуждает команды и квотербэков, расставляет их в мысленной турнирной таблице. По всему аду, до самого горизонта, кипит работа. Повсюду вокруг загробная жизнь продолжается как обычно, но в моей гарнитуре звучит умоляющий мамин голос:
– Пожалуйста, Мэдди… Скажи мне и папе, где мы можем тебя найти.
Задыхаясь и шмыгая носом, папа рыдает:
– Пожалуйста, детка, не вешай трубку… – Его дыхание хрипит у меня в наушниках. – Ох, Мэдди, мы так виноваты, что оставили тебя одну с этим злобным мерзавцем.
– С этим… с этим убийцей! – шипит мама.
Как я понимаю, они говорят про Горана.
Да, я побеждала демонов. Свергала тиранов и принимала командование их кровожадными армиями. Мне только тринадцать лет, но я без особых усилий заманила в ад несколько тысяч умирающих людей. Я так и не окончила среднюю школу, но меняю саму природу загробного мира, укладываясь и в сроки, и в бюджет. Я умело и к месту употребляю слова вроде «конструкт», «идентичность» или «адекватный», однако теряюсь, когда слышу, как плачут мои родители. Чтобы придумать, как бы получше соврать, я прикасаюсь к засохшему скальпику усиков Гитлера. Пытаясь сдержать слезы, которые уже жгут глаза, я обращаюсь за помощью к короне Медичи. И говорю в микрофон своим плачущим маме и папе, чтобы они успокоились. Да, я действительно умерла. Ледяным голосом детоубийцы Жиля де Рэ я сообщаю родителям, что покинула скорбную земную юдоль и теперь пребываю в вечности.
Их рыдания стихают. Хриплым шепотом папа произносит:
– Мэдди!
С благоговением в голосе папа спрашивает:
– Ты сидишь с Буддой?
Лживым голосом серийного убийцы Тага Бехрама я сообщаю родителям, что все, чему они учили меня о моральном релятивизме, о переработке отходов, о светском гуманизме, об органической пище и расширенном сознании Гайи, оказалось абсолютной правдой.
Мама издает радостный крик и смеется от облегчения.
Да, уверяю их я, мне тринадцать лет, я по-прежнему их ненаглядная доченька, и я мертва… зато навсегда поселилась в безмятежном и мирном раю.
XXXIV
Ты здесь, Сатана? Это я, Мэдисон. Вся наша мертвая компания собирается совершить небольшое паломничество на землю и затусоваться с живыми. И разграбить земные запасы конфет.
Леонард предвкушает хеллоуинские кукурузки, карамельки в виде зернышек кукурузы в белую, желтую и оранжевую полоску. Паттерсон соскучился по шоколадным ирискам «Тутси роллс». Арчер обожает «Бит-о-Хани», сладкую сверх всякой меры арахисовую помадку. Бабетта мечтает о мятных «Сертс».
Как объясняет Леонард, Хеллоуин – это единственный вечер в году, когда мертвые обитатели ада могут навестить живых на земле. С первых сумерек до полуночи проклятые души могут спокойно ходить по земле на виду у живых. Веселье заканчивается ровно в полночь, как в сказке о Золушке, и если кто-то из мертвых пропустит комендантский час и не вернется обратно в ад, его ждет наказание. Как поясняет Бабетта, все опоздавшие души вынуждены скитаться по земле целый год, до следующего Хеллоуина. Из-за своих расплавившихся пластиковых часов Бабетта однажды сама пропустила срок и чуть повторно не умерла от скуки за те долгие двенадцать месяцев, когда ей пришлось болтаться среди зацикленных на себе живых.