Готовясь к нашей вылазке, мы всей компанией кроим, шьем и клеим себе костюмы. Чемпион по шахматам, великий умник Леонард отрывает штанины от брюк, превращая их в длинные шорты с разлохмаченным низом. Зачерпнув с земли горстку остывших углей и пепла, он втирает их в ткань. Тщательно пачкает рваную рубашку. Мажет грязными ладонями лицо, оставляя на нем черные разводы сажи.
Я интересуюсь, кого он будет изображать. Бродягу? Бомжа?
Леонард качает головой. Нет.
– Зомби? – спрашиваю я.
Леонард снова качает головой и говорит:
– Я пятнадцатилетний раб-переписчик, который погиб при пожаре, уничтожившем знаменитую библиотеку Птолемея Первого в Александрии.
– Да, я так и подумала, и как раз собиралась сказать.
Подышав на клинок своего драгоценного кинжала, я полирую его о рукав и спрашиваю, почему Леонард выбрал именно этот костюм.
– Это не костюм, – замечает Паттерсон и смеется. – Это то, кем он был. Как он умер.
Леонард выглядит и ведет себя как современный парень, однако он умер в 48 году до нашей эры. Одетый в футбольную форму Паттерсон с его типично американской смазливой румяной физиономией объясняет мне это, полируя бронзовый шлем. Потом снимает футбольный шлем, водружает на голову бронзовый и поясняет:
– А я афинский пехотинец, погибший в сражении с персами в четыреста девяностом году до нашей эры.
Проводя гребнем по волосам, сверкая красными шрамами на запястье, Бабетта заявляет:
– Я царевна Саломея, которая потребовала убить Иоанна Крестителя, и в наказание была растерзана дикими псами.
– Мечтать не вредно, – усмехается Леонард.
– Ладно, – признается Бабетта. – Я фрейлина Марии-Антуанетты, которая, чтобы избежать гильотины, покончила с собой в тысяча семьсот девяносто втором году…
– Врешь, – говорит Паттерсон.
– И ты, кстати, не Клеопатра, – добавляет Леонард.
– Ладно, – кивает Бабетта. – Это была испанская инквизиция… кажется. Вы только не смейтесь, но я уже и не помню за давностью лет.
Согласно традиции, на Хеллоуин мертвые возвращаются на землю в облике из своей прежней жизни. Вот почему Леонард вновь становится древним умником-ботаном. Паттерсон – тупым спортсменом из бронзового века. Бабетта – замученной пытками ведьмой или кем там она была раньше. Из-за того, что мои новые друзья мертвы уже несколько столетий, а некоторые – так и вовсе тысячелетий, эти мгновения, когда мы все вместе сидим и готовимся к празднику, кажутся еще более хрупкими, важными и драгоценными.
– Да ну на фиг! – восклицает юная Эмили. Она шьет себе пышную юбку из тюля и украшает ее драгоценными камнями, собранными с коматозных смятенных душ. – Я не стану ходить за конфетами в облике тупой девочки из Канады, умершей от СПИДа. Я буду сказочной принцессой.
Втайне я обмираю от ужаса. Мне страшно выйти к живым. Это первый Хеллоуин после моей смерти, и я содрогаюсь от мысли, сколько маленьких мисс Стервозин Вандерстервь будут бродить по улицам с лицами в синюшном гриме и петлями презервативов с Хелло Китти на шеях. В дешевой пародии на мой собственный трагический конец. Сколько раз за те считаные часы, что я проведу на земле, мне придется столкнуться с бездушными людьми, которые будут надо мной смеяться? Наверное, мне, как и Эмили, следовало нарядиться в какого-то шаблонного персонажа вроде джинна, ангела или призрака. Или как вариант: вернуть свои кровожадные войска на землю, и пусть они носят меня на плечах в золотом кресле, гоняют по улицам всяких мисс Сучек фон Злючек и наводят на всех ужас. Или взять с собой Тигрика и изображать ведьму.
Почувствовав мою нерешительность, Леонард спрашивает:
– Ты в порядке?
В ответ я лишь пожимаю плечами. Настроение портится, когда я вспоминаю, как врала родителям по телефону.
Я напоминаю себе, что ад превращается для нас в ад именно потому, что мы ждем, что он будет похожим на рай.
– Надеюсь, это поднимет тебе настроение, – раздается чей-то голос.
Я даже и не заметила, как к нашей компании присоединился Арчер. Вместо костюма у него толстая папка для документов. Он вынимает из нее какой-то листок. Поднимает повыше, чтобы видели все, и говорит:
– Кто сказал, что мы живем только раз?
На листке стоит большая печать. Всего одно слово яркими красными буквами: «ОДОБРЕНО».
XXXV
Ты здесь, Сатана? Это я, Мэдисон. Прошу прощения, но мне надо на пару минут сбегать в прошлое.
Смешно… я прошу прощения у дьявола.