Лист бумаги, который Арчер держит в руках, – это моя апелляция. Какая-то жутко замысловатая форма запроса на повторное рассмотрение дела. Бабетта заполнила ее за меня, когда стали известны результаты моего испытания на спасение при посредстве детектора лжи. Возможно, моя душа действительно признана невиновной, и облеченные властью лица решили исправить свою ошибку. Но, вероятно, тут есть политическая подоплека, и мое укрепляющееся влияние – свежеумершие новобранцы, которых я привлекаю с земли, и огромные армии, какие я собрала, – представляет такую угрозу для демонов, что они готовы меня отпустить, лишь бы не потерять свою власть. Так или иначе, но… мне уже не нужно оставаться в аду. Мне даже не обязательно быть мертвой.
Я могу вернуться на землю, к родителям, и прожить столько лет, сколько мне было назначено изначально. У меня будут месячные, я смогу рожать детей и объедаться авокадо.
Единственная проблема: я пообещала родителям, что мы встретимся в вечной жизни. Да, конечно, сказала я им, мы все окажемся на небесах вместе с Буддой, Мартином Лютером Кингом-младшим и Тедди Кеннеди, будем курить райский гашиш и все прочее… но я ПРОСТО ПЫТАЛАСЬ щадить их чувства. Честно слово, моя мотивация была самой что ни на есть благородной. На самом деле мне просто хотелось, чтобы они перестали плакать.
Нет, я не питаю иллюзий по поводу шансов своих родителей оказаться в раю. Но все равно, желая подстраховаться, я заставила папу пообещать, что он будет сигналить в машине не менее сотни раз в день. Заставила маму поклясться, что она станет почаще ругаться матом и всегда бросать окурки прямо на улице. С их уже существующим послужным списком подобное поведение гарантированно обеспечит проклятие им обоим. Вечность в аду – все равно вечность, зато мы опять будем вместе, одной семьей.
Папа все еще плакал, но я заставила его пообещать, что он никогда не упустит возможности испортить воздух в переполненном лифте. Велела маме поклясться, что она будет мочиться в бассейне каждого отеля, где ей доведется остановиться. По божественному закону каждому человеку разрешается испортить воздух только в трех лифтах и помочиться прямо в воде лишь в двух общественных бассейнах. Причем независимо от возраста, так что большинство смертных обеспечивают себе место в аду уже к пяти годам.
Я сказала маме, что она была очень красивой, когда вручала эти дебильные «Оскары», но теперь ей надо Ctrl+Alt+D и отпереть двери всех моих спален в Дубае, Лондоне, Сингапуре, Париже, Стокгольме, Токио и далее по списку. Пусть нажмет Ctrl+Alt+C, откроет шторы и впустит солнечный свет в эти наглухо запечатанные, темные комнаты. Я заставила папу пообещать отдать все мои куклы, одежду и мягкие игрушки сомалийским горничным, которые работали у нас в каждом доме, и повысить им зарплату. Помимо этих требований велела родителям удочерить наших горничных – по-настоящему, со всей необходимой документацией, – и проследить, чтобы каждая из этих девочек получила высшее образование и стала успешным пластическим хирургом, юристом по налогам или психоаналитиком. Попросила, чтобы мама больше не запирала их в ванной, пусть даже в шутку. Наконец мама с папой хором воскликнули по телефону:
– Хватит! Мэдисон, мы обещаем!
Стараясь утешить родителей, я им сказала:
– Если вы сдержите свои обещания, мы навечно останемся вместе, одной большой и счастливой семьей!
Мои родители, мои друзья, Горан, Эмили, Мистер Вжик и Тигрик… мы проведем вечность вместе.
А теперь… похоже, меня-то в аду и не будет.
XXXVI
Ты здесь, Сатана? Это я, Мэдисон. Хотя ты, наверное, и так уже в курсе. Если верить твоим словам, ты знаешь обо мне больше, чем я сама. Тебе известно все, так что я не зря подозревала, что тут что-то нечисто. Наконец-то мы встретились лицом к лицу…
Мы все облачились в свои хеллоуинские костюмы, которые на самом деле совсем не костюмы, за исключением Эмили в наряде сказочной принцессы. Бабетта никак не желает признать, что она просто какая-то никому не известная усопшая, поэтому нарядилась Марией-Антуанеттой, дополнив образ нарочито неаккуратными черными стежками на шее. Мы слоняемся по берегу Озера чуть теплой желчи и ждем, когда нас переправят в Реальную Жизнь, где можно будет разжиться конфетными сокровищами.
Когда уже начинает казаться, что нам придется трястись в каком-нибудь грязном вонючем вагоне для перевозки скота, оставшемся от переправы евреев на Холокост, прямо к нам, словно в замедленной съемке, подъезжает роскошный черный лимузин. Тот же самый, который забрал меня с кладбища на моих похоронах. Тот же самый водитель в форме, фуражке и зеркальных темных очках выходит из салона и направляется к нашей компании. В руке, обтянутой черной перчаткой, он держит зловещую стопку белых листов, скрепленных по краю тремя ременными винтами. Сразу ясно, что это сценарий, от которого даже издалека буквально разит голодом, наивно завышенными ожиданиями и нелепым любительским оптимизмом, – то есть все оказалось гораздо хуже, чем я предполагала.