Выбрать главу
Лишь мне меж женами печаль и отвращеньеВ того, кого люблю, дано судьбой вдохнуть;О, почему в огонь не смею я швырнуть,Как страстное письмо, свое же порожденье!
Но я отмщу за все: проклятия небесЯ обращу на их орудие слепое:Я искалечу ствол, чтобы на нем исчезБесследно мерзкий плод, источенный чумою!»И не поняв, того, что Высший Рок судил,
И пену ярости глотая в исступленье,Мать обрекла себя на вечное сожженье —Ей материнский грех костер соорудил!
А между тем дитя, резвяся, расцветает;То – Ангел осенил дитя своим крылом,Малютка нектар пьет, амброзию вкушаетИ дышит солнечным живительным лучом;
Играет с ветерком, и с тучкой речь заводит,И с песней по пути погибели идет,И Ангел крестный путь за ним во след проходит,И, щебетание услыша, слезы льет.
Дитя! Повсюду ждет тебя одно страданье;Все изменяет вкруг, все гибнет без следа,И каждый, злобствуя на кроткое созданье,Пытает детский ум и сердце без стыда!
В твое вино и хлеб они золу мешаютИ бешеной слюной твои уста язвят;Они всего тебя с насмешкою лишают,И даже самый след обходят и клеймят!
Смотри, и даже та, кого ты звал своею,Средь уличной толпы кричит, над всем глумясь:«Он пал передо мной восторгом пламенея;Над ним, как древний бог, я гордо вознеслась!
Окутана волной божественных курений,Я вознеслась над ним, в мольбе склоненным ниц;Я жажду от него коленопреклоненийИ требую, смеясь, я жертвенных кошниц.
Когда ж прискучат мне безбожные забавы,Я возложу, смеясь, к нему, на эту грудьДлань страшной гарпии: когтистый и кровавыйДо сердца самого она проточит путь.
И сердце, полное последних трепетаний,Как из гнезда – птенца, из груди вырву я,И брошу прочь, смеясь, чтоб после истязанийС ним поиграть могла и кошечка моя!» —
Тогда в простор небес он длани простираетТуда, где Вечный Трон торжественно горит;Он полчища врагов безумных презирает,Лучами чистыми и яркими залит:
– «Благословен Господь, даруя нам страданья,Что грешный дух влекут божественной стезей;Восторг вкушаю я из чаши испытанья,Как чистый ток вина для тех, кто тверд душой!
Я ведаю, в стране священных легионов,В селеньях праведных, где воздыханий нет,На вечном празднике Небесных Сил и Тронов,Среди ликующих воссядет и Поэт!
Страданье – путь один в обитель славы вечной,Туда, где адских ков, земных скорбей конец;Из всех веков и царств Вселенной бесконечнойЯ для себя сплету мистический венец!
Пред тем венцом – ничто и блеск камней ПальмирыИ блеск еще никем не виданных камней,Пред тем венцом – ничто и перлы, и сапфиры,Творец, твоей рукой встревоженных морей.
И будет он сплетен из чистого сияньяСвятого очага, горящего в веках,И смертных всех очей неверное мерцаньеПомеркнет перед ним, как отблеск в зеркалах!»

Самая точная, самая глубокая оценка творчества Бодлера принадлежит самому Бодлеру. Он не только создал «Цветы Зла», но и лучше современников осознал значимость этой книги. В письме Анселю, написанному незадолго до смерти, читаем:

Вы проявили наивность, забыв, что Франция ненавидит поэзию, подлинную поэзию; она признает только Беранже и Мюссе… Поэзия глубокая, но сложная, горькая, дьявольски холодная (внешне) менее всего подходит извечной фривольности… В эту жуткую книгу я вложил все свое сердце, всю нежность, всю свою религию (замаскированную), всю ненависть… Правда, я мог бы написать и обратное, мог бы поклясться всеми богами, что это книга чистого искусства, кривляния, жонглирования; и соврал бы, как зубодер.

На самом деле глубочайшая правдивость, исповедальность, интроспекция сочетаются в «Цветах Зла» с изысканной утонченностью, зрелостью, мастерством. «Это стиль изощренный, сложный, полный изысканности и тонких нюансов», – писал об искусстве друга Теофиль Готье. Это «искусство, дошедшее до крайней зрелости, искусство, которое рождается под солнцем дряхлеющих цивилизаций…»

Я не стану утверждать, что Бодлер – великий декадент, стоящий на той грани, за которой начинается упадок, ибо декаданс воспринимаю не закатом, но пиком культуры, художественного мастерства. Бодлер не декадент, но предельно далекий от элегичности модернист, новатор…