Человек – язычник, ибо молитва его обращена к СЛАДОСТРАСТИЮ. Оно же – пытка его души, пламя, бушующее в его подземелье. А ведь сладострастие – всего лишь эластическое привидение в обличье сирены из плоти и бархата. От демона унаследовал человек роковую гордыню, вечное состояние НЕПОКОРНОСТИ. С точки зрения ангела, он нечестивец. «Люби, – говорит ему ангел, – всех БЕЗ РАЗБОРА – нищего, злого, вознесенного и павшего, люби их всех ОДИНАКОВОЙ любовью и этим соткешь ты триумфальный ковер милосердия, подложив его под ноги Христу». Но нечестивец вопит в ответ: «НЕ МОГУ!»
Откуда она, эта строптивость в схватке с божеством? Из недр человеческих она, из бездны его, имя которой СЕРДЦЕ. Там происходит драматическая схватка не столько с божеством, сколько с САМИМ СОБОЙ, ибо каждый человек, достойный этого имени, носит в своем сердце желтую змею, которая в ответ на его ХОЧУ всегда говорит НЕТ. Когда он предается пороку, змея говорит – «ДУМАЙ О ДОЛГЕ!». Но когда он утверждает: «Хочу делать детей, деревья сажать, шлифовать стихи, мрамор точить», – она лукаво вопрошает: «А ДОЖИВЕШЬ ЛИ ТЫ ДО ВЕЧЕРА?» Ведь нет в жизни человека такой минуты, чтобы он не слышал предупреждения невыносимой змеи. Отсюда и его полуночные терзания, когда само Время в облике настенных часов итожит прожитый день. «Так что же ты хотел, человек, сегодня свершить?» – «По-божески жить, покоряться Христу, не лгать, совершенствовать ум, дух свой крепить». – «А что получилось на деле?» – «Жил как еретик, богохульствовал, оскорблял то, что люблю, хвалил ненавистное, приветствовал глупость. Но главное, – заключает грешник, – пил, не испытывая жажды, ел, не испытывая голода». Часы заключают: «Человек слеп, глух, хрупок, как стена, изглоданная насекомыми». Возможно. Но откуда тогда его желание ВОЗНЕСТИСЬ? Икарова жажда полета? Стремление объять небеса? В зрачках сохранять воспоминания от встреченных солнц? – Все это от бездны, откуда взывает к нему все ПРОСТРАНСТВО, вся БЕСКОНЕЧНОСТЬ ВСЕЛЕННОЙ. Знает Икар: могила его бездной зовется.
Самомучительством поэта стало «пограничное состояние» между «обнаженным сердцем», чувствительной душой, взыскующей чистоты и ясности «человеческого существования», и острым, глубоким умом, демонстрирующим подноготную правду жизни, пытку жизни, истязание жизни. Если хотите, «Цветы Зла» – картинки души, отлитые в строгие классические формы. По словам критика, волны чувственности бушуют здесь в гранитных берегах беспощадной логики, искренняя нежность соседствует с едкой язвительностью, а благородная простота стиля взрывается разнузданными фантазмами и дерзкими кощунствами.
Мучительный разлад со временем и с собой, обостренно-болезненная чувствительность и необыкновенное дарование породили этот удивительный симбиоз сплина и идеала, сплав неистовой жажды чистоты и необузданной язвительности, великолепие гармонии и бессознательность сарказма. «Цветы» и «зло» – здесь всё построено на антиномиях: отчаяние и надежда, неверие и поиск абсолюта, мрачная мизантропия и пламенная любовь, откровенная эротика и величайшая возвышенность чувства. Сатанинское и ангельское – не антиномии, они перетекают друг в друга – вот суть «Цветов Зла».
Культ прекрасного – это гигиена, это солнце, это воздух и море и дождь, это купание в озерной влаге, писал Эзра Паунд. Культ безобразного, Вийон, Бодлер, Корбьер, Бердслей – это диагноз. Вот почему культ прекрасного и описание уродств не являются противоположностями.
На Процессе (вспомним Кафку!) прокурор говорил: «Искусство без правил – больше не искусство; оно подобно женщине, которая сбросила с себя все одежды». Такова отвратительная логика фарисея, на которую поэт не преминул ответить: «Отныне мы станем писать только утешительные книги, доказывающие что человек от рождения хорош и все люди счастливы».
В отличие от череды сыновей века, изгоев-избранников, обнаруживших море зла, разлившееся в мире, Бодлер с ужасом обнаружил его источник не вне себя, а в себе самом. В каждом! В любом! И как подлинный Поэт, не умеющий лицемерить и таиться, он предался саморазоблачению – не хитроумной исповеди Руссо, а эксгибиционизму подпольного человека Достоевского.
Доселе красота была радостной и вдохновенной ложью, с Бодлером она стала скорбной и страдающей правдой, преследующей поэта как наваждение.