Рыжей нищенке
Белая девушка с рыжей головкой,Ты сквозь лохмотья лукавой уловкойВсем обнажаешь свою нищету И красоту.
Тело веснушками всюду покрыто,Но для поэта с душою разбитой,Полное всяких недугов, оно Чары полно!
Носишь ты, блеск презирая мишурный,Словно царица из сказки – котурны,Два деревянных своих башмака, Стройно-легка.
Если бы мог на тебе увидать яВместо лохмотьев – придворное платье,Складки, облекшие, словно струи, Ножки твои;
Если бы там, где чулочек дырявыйЩеголей праздных сбирает оравы,Золотом ножку украсил и сжал Тонкий кинжал;
Если б, узлам непослушны неровным,Вдруг обнажившись пред взором греховным,Полные груди блеснули хоть раз Парою глаз;
Если б простить ты заставить умелаВсех, кто к тебе прикасается смело,Прочь отгоняя бесстрашно вокруг Шалость их рук;
Много жемчужин, камней драгоценных,Много сонетов Белло совершенныхСтали б тебе предлагать без конца Верных сердца;
Штат рифмачей с кипой новых творенийСтал бы тесниться у пышных ступеней,Дерзко ловил бы их страстный зрачок Твой башмачок;
Вкруг бы теснились пажи и сеньоры,Много Ронсаров вперяли бы взоры,Жадно ища вдохновения, в твой Пышный покой!
Чары б роскошного ложа таилиБольше горячих лобзаний, чем лилий,И не один Валуа в твою власть Мог бы попасть!
– Ныне ж ты нищенкой бродишь голодной,Хлам собирая давно уж негодный,На перекрестках продрогшая вся, Робко прося;
На безделушки в четыре сантимаСмотришь ты с завистью, шествуя мимо,Но не могу я тебе, о, прости! Их поднести!
Что же? Пускай без иных украшений,Без ароматов иных и каменийТощая блещет твоя нагота, О, красота!
Стихотворение «Рыжей нищенке» – несомненный шедевр портретной поэзии Бодлера… «Белая девушка с рыжими волосами, дырки на платье которой приоткрывают бедность и красоту». Девушка то попрошайничает на углу улицы, то, как бездомная дикая кошка, разыскивает в мусорных ямах что-то похожее на съестное. Словесный холст поэта выполнен «пастелью»; все в нем насквозь прозрачно и пронизано нигде не названными лучами солнца. Второй герой портрета – поэт, такой же нищий и одинокий: «Для меня, тщедушного поэта, твое юное болезненное тело, покрытое веснушками, обладает особой прелестью».
И тут вступает в свои права «машина времени», нечто, неподвластное кисти живописца, но доступное поэту, нашедшему в грамматике своего языка соответствующую глагольную рамку. Сослагательное наклонение переносит нас из Парижа сороковых годов XIX века в живописную эпоху французского Ренессанса. Воображение поэта «переодевает» нищенку: место тяжелых сабо занимают бархатные котурны, куцые лохмотья заменяются длинными складками пышного и шуршащего придворного платья, на ножке, где виднелись дырки чулок, теперь засверкал золотой кинжалик, бюст, охваченный сеткой узелков, выявил две красивые груди, «сверкающие, словно глаза». Принцессой из красивой, ренессансной сказки предстала нищенка. Преображенной Золушкой, спешащей на бал. Окруженная ватагой придворных «шалунов», пажей и рифмачей, она ловко и изящно отмахивается от «них, дразня их своей трепещущей плотью». Ей дарят сонеты. И кто? Сам мэтр Реми Белло, сам великий Ронсар! О да, – констатирует размечтавшийся поэт: «Ты насчитывала бы в своей постели больше поцелуев, чем лилий, и подчинила бы своим законам не одного из Валуа!»
Но кончается сон. Нищая красавица и нищий поэт расходятся. Прощаясь, поэт говорит ей вслед: «Шагай же без других украшений – духов, жемчуга, алмазов – кроме худой своей наготы, о моя красота!» Красота Бодлера, она всегда без грима. Всегда нага.
Смерть влюбленных
Постели, нежные от ласки аромата,Как жалкие гроба, раскроются для нас,И странные цветы, дышавшие когда-тоПри блеске лучших дней, вздохнут в последний раз.Остаток жизни их, почуяв смертный час,Два факела зажжет, огромные светила,Сердца созвучные, заплакав, сблизят нас, —Два братских зеркала, где прошлое почило.В вечернем таинстве, воздушно-голубом,Мы обменяемся единственным лучом,Прощально-пристальным и долгим, как рыданье.И ангел, дверь поздней полуоткрыв, придет,И верный, оживит, и, радостный, зажжет —два тусклых зеркала, два мертвые сиянья.