Слава означает возможность остаться одному и блудить совсем не так, как другие.
Это отвращение к одиночеству, эту потребность забыть свое «я» с помощью чужой плоти человек высокопарно именует потребностью любить.
Чем больше люди занимаются искусством, тем меньше в них похоти.
Разрыв между разумом и животным началом сказывается все сильнее.
Только животному ведома настоящая похоть, а соитие – это поэзия для простолюдинов.
Совокупляться – значит стремиться к проникновению в другого, а художник никогда не выходит за пределы самого себя.
На примере всех способов и систем, всех творений природы и всех творений человека изучить всеобщий и вечный закон градации, постепенности, неспешного продвижения вперед, при котором сила все нарастает, как сложные проценты в финансовом деле.
То же самое с литературной и художественной сноровкой, то же самое с изменчивым сокровищем воли.
Какую газету ни прогляди, за какой угодно день, месяц, год – непременно наткнешься на каждой строчке на свидетельства самой чудовищной людской испорченности, соседствующие с самым поразительным бахвальством собственной честностью, добротой, милосердием, а также с самыми бесстыдными декларациями касательно прогресса и цивилизации.
Что ни газета, от первой строчки до последней, – сплошь нагромождение мерзостей. Войны, кровопролития, кражи, непристойности, истязания, преступления властителей, преступления народов, преступления частных лиц, упоение всеобщей жестокостью.
И вот этим-то омерзительным аперитивом ежеутренне сдабривает свой завтрак цивилизованный человек.
В нынешнем мире все сочится преступлением – газета, стена, лицо человеческое.
Не представляю себе, как можно дотронуться до газеты чистыми руками, не передернувшись от гадливости.
Эстетика
Храни свои грезы, ибо грезы безумца прекраснее грез мудреца.
Поэзия не должна иметь никакой цели, кроме себя самой.
В жизни есть только одно истинное очарование – очарование игры.
Нонконформизм, самобытность, экзистенциальность, упорное нежелание поступать, думать, творить, как все, делали Бодлера первопроходцем, торящим свои пути, ищущем свои ценности, отказывающимся от подражания не только другим поэтам, но и природе. Эстетика Бодлера – пересмотр классической Аристотелевой установки на «отражение» природного: не тяга к «мимезису», но сила воображения, «сверхприродность», «ворожба», постижение сущего, скрытого за внешними формами.
Отсюда… извлекались Бодлером те приемы словесно-стиховой работы, которые он обозначил как намекающе-окликающую ворожбу (sorcellerie èvocatoire). Существо этого «колдования» в том, чтобы закрепить на бумаге – и дать другим возможность испытать – «празднества мозга»: они наступают, когда мысленно преодолена расщепленность бытия на природу и личность, вещи и дух, внешнее и внутреннее, когда «мир вокруг художника и сам художник совместились в одно».
Переключаясь с внешних форм на зыбкость глубины, с внешнего на внутреннее, поэт шел не от мира, а из себя, делал собственное «я» главной перспективой. Возможно, именно это дало основание А. Пейру назвать его великим эстетиком.
Новое слово Бодлера в поэзии – это «обнаженное сердце», и совсем не случайно, что именно так он озаглавил свои дневники.
«Я знаю, – пишет Бодлер, – что я из тех, которых люди не любят, но которых они вспоминают! В добрый час! Вот поэзия!» Высшее назначение искусства – не понравиться, но выразить гордое страдание, полноту и правду, «души отчаянной протест».
Искусство рассматривается не только как особая форма отношения к миру, познания мира, но преимущественно как форма самоопределения творящего субъекта. Оно дает ему единственную оставшуюся еще радость – выразить в строгой форме прекрасного душевную дисгармонию и познать ее в самом себе. В его непоправимой судьбе – это единственное удовлетворение: