Проклятые поэты

Сколько уравновешенных честных страниц хорошей и ясной литературы я отдам за этот клубок слов и фраз, в которых поэт как бы хотел похоронить самый разум, говорит Гурмон.

«Отныне я замещаю меланхолию мужеством, сомнение – уверенностью, отчаяние – надеждой, озлобление – добротой, жалобы – чувством долга, скепсис – верой, софизмы – спокойным здравомыслием и гордыню – скромностью».

Что это? Прозрение? раскаяние? клич вызволения из плена? выход из очистительной плазмы вчерашней деструкции? обретение себя?

Нет, отвергая Мальдорора, пытаясь уравновесить зло его «Песен» добром надежды и веры, компенсировать иконоборца иконописцем, призывая читателей к соблюдению общественных установлений, добронравию, благочестию и рассудительности, Изидор Дюкасс не выглядит перековавшимся: предавая анафеме кумиров, всех этих сумеречных писак, наших великих Дряблоголовых, громоздя язвительные перечни из опостылевших клише романтической литературщины, пылко, искренне и страстно (почти насильно) вдалбливая евангелические заповеди, он нутром своим чует неотрывность антиномий и на пороге небытия оставляет нам – как завещание – слабый проблеск упования неизвестно на что…

Поль Верлен

И до утра
Злые ветра
  В жалобном вое
Кружат меня,
Словно гоня
  С палой листвою.

П. Верлен

Он был несчастен, но никогда не лгал.

А. Франс

Минутами – я жалкий челн. Беззвездный,
Весь в облаках встречая небосклон,
Один, без мачт сквозь бурю мчится он
С молитвою и ожидая бездны.

Штрихи к автопортрету:

У этого Прóклятого судьба самая неласковая – это тихое слово лучше всего говорит о бедствиях его существования, вызванных непорочностью характера и мягкостью (неизлечимой?) сердца.

Черный сон мои дни
Затопил по края:
Спи, желанье, усни.
Спи, надежда моя!

Не очнуться душе!
Все окутала мгла,
Я не помню уже
Ни добра и ни зла.

Колыбелью плыву
Я под сводами сна.
И одно наяву —
Тишина, тишина…

Или это:

О душа, что тоскуешь,
И какой в этом толк?
И чего ты взыскуешь?
Вот он, высший твой долг,
Так чего ты взыскуешь?

Взгляд бессмысленно-туп,
Перекошена в муке
Щель искусанных губ…
Что ж ломаешь ты руки,
Ты, безвольный, как труп?

Или нет упованья?
Не обещан исход?
И бесцельны скитанья,
И неверен оплот —
Долгий опыт страданья?

Отгони этот сон,
Плач глухой и натужный, —
Солнцем день озарен,
Ждать нельзя и не нужно:
В небе алый трезвон.

Или это:

И в сердце растрава,
И дождик с утра,
Откуда бы, право,
Такая хандра?

О дождик желанный,
Твой шорох – предлог
Душе бесталанной
Всплакнуть под шумок.

Откуда ж кручина
И сердца вдовство?
Хандра без причины
И ни от чего.

Хандра ниоткуда,
Но та и хандра,
Когда не от худа
И не от добра.

Или это:

Он столько мерз и голодал,
Что от несчастий под конец
Со старым каторжником стал
Душою схож былой гордец.

Или у Пушкина:

Пока не требует поэта
К священной жертве Аполлон,
В заботах суетного света
Он малодушно погружен;
Молчит его святая лира
Душа вкушает хладный сон,
И меж детей ничтожных мира,
Быть может, всех ничтожней он…

Кстати, именно Пушкин считал, что гонимые гении – украшение человеческой культуры.

Трудно найти более обидные слова, чем сказанные в адрес Верлена нашими, – я имею в виду пасквилянство предвосхитившего нацизм Нордау и авторов наших энциклопедий.

Вот перед вами непредвзятый портрет знаменитейшего из вождей символизма. Лицо очевидного дегенерата, асимметрия черепа, черты монголоидного типа. Далее: патологическая страсть к бродяжничеству, дипсомания, половая распущенность, болезненные фантазии, слабость воли, неспособной обуздать инстинкты. И как следствие того – глубокая душевная тоска, рождающая проникновенные ламентации. В затуманенном мозгу этого слабоумного старика в минуты мистического экстаза возникают виденья – ему являются святые и сам Господь (М. Нордау).