В Люксембургском саду в Париже есть аллея, которая украшена памятниками выдающимся поэтам Франции. Скульптор Родо Недерхаузерн выполнил памятник Верлену в мраморе: лысая голова поэта возвышается над тремя фигурами – мальчика, юной женщины и женщины-матери. Они символизируют три воплощения души Верлена: детское, чувственное и религиозное.
Верлен
I. Слабый Верлен
Ребенок слишком большой и взрослеющий трудно, и полный угроз и загадок,Бродяга с размашистым шагом, Рембо, что пускается в путь, порождая везде беспорядок,Покуда свой ад не отыщет – такой совершенный, какой еще может земля даровать,С палящим солнцем в лицо и с извечным приказом молчать.Вот он появился впервые среди литераторов этих ужасных, в кафе, где царила беспечность,Пришел, ничего не имея сказать, не считая того, что им найдена Вечность,Ничего не имея сказать, не считая того, что мир наш — не тот.Лишь один человек – среди смеха, и дыма, и кружек, и этих моноклей, и спутанных грязных бород, —Лишь один взглянул на ребенка и понял, ктó перед ним,Он взглянул на Рембо – и все кончено было отныне: растаял, как дым,Современный Парнас, и с ним вместе лавочка эта,Где, как валики для музыкальных шкатулок, изготовляют сонеты.Все разбито, все стало ничем – ни любимой жены, ни прежних объятий,Только б вслед за ребенком этим идти… Что сказал он в угаре мечты и проклятий?Наполовину понятно, чтó он говорит, но достаточно и половины.Вдаль глаза его синие смотрят и если беду навлекают, то в этом они неповинны.Слабый Верлен! Оставайся отныне один, ибо дальше не мог ты идти.Уезжает Рембо, не увидишь его никогда, и в углу твоем можно найтиТолько то, что осталось теперь от тебя – нечто полубезумное, правопорядку грозящее даже.И бельгийцы, собрав это нечто, в тюрьме его держат, под стражей.Он один. Он лишился всех прав и душой погрузился во мрак.От жены получил он решенье суда: расторгается брак.Спета Добрая Песня, разрушено скромное счастье его.На расстоянии метра от глаз, кроме голой стены, — ничего.Мир, откуда он изгнан, – снаружи. А здесь только тело Поля Верлена,Только рана и жажда чего-то, что не ведает боли и тлена.Так малó оконце вверху, что и свет в нем душу томит.Неподвижно весь день он сидит и на стену глядит.Место, где он теперь заключен, от опасностей служит защитой,Это замок, который на муки любые рассчитан,Он пропитан весь кровью и болью, как Вероники одежды…И тогда наконец этот образ рождается, это лицо, словно проблеск надежды,Возникает из глуби времен, эти губы, которые не говорят,И глаза эти, что погружают в тебя свой задумчивый взгляд,Человек этот странный, который становится Господом Богом,Иисус, еще более тайный, чем стыд, и поведавший сердцу о многом.Если ты попытался забыть договор, что тогда заключил,О несчастный Верлен, как же ты не умел рассчитать своих сил!Где искусство – добиться почета со всеми своими грехами?Их как будто и нет, если скрыть их сумели мы сами.Где искусство – по мерке житейской, как воск, Евангелье мять?Грубиян безобразный, ну где тебе это понять?Ненасытный! Немного вина в твоем было стакане, но густ был осадок на дне,Тонкий слой алкоголя – и сахар поддельный в вине,Было сладости мало – но желчи хватало вполне.О, как винная лавка редка по сравненью с больничной палатой!И как редок печальный разгул по сравненью с твоей нищетою проклятой!Двадцать лет в Латинском квартале была она так велика, что скандалом казалась скорей.Нет земли и отсутствует небо, – ни Бога нет, ни людей!И так до конца, покуда тебе не позволено будет с последним дыханьемПогрузиться во тьму, повстречаться со смертью согласно с твоим пожеланьем:У проститутки в каморке, прижавшись лицом к половице,В наготе своей полной, подобно ребенку, когда он родится.