В этом сборнике он собирает «грешные» стихи, «параллельные» его теологическим переживаниям, наполненные, по словам поэта, гордостью жизни, чувственностью и горестной иронией. И еще – сафической любовью.
Но куда же здесь делось единство господствующей идеи, вопрошает Бедный Лелиан. – Оно осталось. Я верую и я грешу, мыслью и делом; я верую и в этот миг я – добрый христианин; я верую – и я дурной христианин минуту спустя.
Первоначально Верлен планировал перемежать стихи «Мудрости» с параллельными эротическими стихами, но диссонанс был слишком велик даже для него. В параллельных стихах он отходит от высокого символизма, пародируя идеи и формы «Мудрости», в том числе и идею музыкальности собственной поэзии. В этом сборнике вновь возникает сатурнический мотив – в стихотворении «В манере Поля Верлена»:
Свет луны заставляет меня надеть маску ночную, принять облик Сатурна, клонящего урну, и его лун, одной за другой…
В «Счастье», вобравшем стихи 80-х годов, отвлеченные теологические размышления, облеченные в форму александрийского стиха, дополняются вийоновскими мотивами – «Холодно, как в стужу мне! Больно, больно, как в огне! Ноют кости, стынет тело, сердце, сердце онемело!», – которые контрапунктично перерастают в литанию Всевышнему – «Унижения твои – знак Божественной любви! Это – с неба на тебя смотрит чей-то взор любя».
В поздних стихах Верлен редко жалуется, чаще иронизирует над собой, и мало того – приливы душевной бодрости и вспышки жизнелюбия порой теснят усталую горечь. Современникам, в том числе именитым, он представлялся «пьяным Сократом и грязным Диогеном» в одном лице – и это было еще самым изысканным определением: в адрес Верлена звучало немало любезностей, печатных и непечатных, как, например, «сердце свиньи», «собачий нрав» и прочее.
«Счастьем», по иронии судьбы и названия, кончается великий Верлен. «Песни к ней» – это уже шаг к упадку, хотя и здесь еще встречаются отсветы былого Верлена.
«Плоть и поношения» ничего не добавляют к его поэтическим откровениям, все чаще свидетельствуя о неразборчивости спивающегося и опускающегося поэта.
Его поздние стихи менее лиричны, музыкальны и субъективны – внешний мир все настоятельнее оттесняет внутренний.
Поздняя лирика чрезмерно цинична, надуманна – свидетельство прогрессирующего распада личности поэта, бравирующего собственной порочностью. Изощренная форма вступает в зловещий конфликт с незначительным содержанием, а то и с откровенным куражом…
По мнению французского поэта и критика Жан-Поля Ришара, Верлену свойственно, как клошару, пассивное выжидание, придающее некую пресность его поэзии:
Между предметом, произведшим ощущение, и духом, воспринявшим его, ощущение, прошло такое количество пространства, что, дойдя, оно в значительной степени опустошилось от многозначного богатства чувства, каким оно было наделено вначале… Те туманные просторы времени и пространства, которые ощущению пришлось переплыть, притупили его живость, уменьшили его особливость: оно живет уже жизнью приглушенной, издыхающей.
Чтобы преодолеть эту пресность, это убаюкивание, Верлен широко «культивирует диссонанс, ищет крикливых созвучий, фальшивых нот». Кроме того, он сознательно идет на внутренний разброд и шатание – отсюда образ опавшего листа, прихотью ветра гонимого по земле ветром. («Мы только опавшие листья», – по другому поводу скажет Альберт Эйнштейн.)