Культуру избирали как постриг. Предавшись ей бескорыстно среди разгула корысти, черпали в собственном изгойстве гордыню посвященных, наперебой заверяли о своих намерениях выступить уже сейчас предтечами, а завтра – возможными первосвященниками некоего обмирщенного вероисповедания, которые в историческом «царстве кесаря» представительствовали бы от лица вечного «царства духа». Неотмирность, божественное достоинство этого духа упорно старались перекроить на светский лад, придав ему обличья посюстороннего – обязанного природному дару, воображению, мастерству, – а все-таки словно бы вознесенного над земной суетой эзотерического источника нетленно истинного и нетленно прекрасного.
Мы любим разглагольствовать об антидемократизме Малларме и малых символистов. (Будто бывают демократичные гении?) Но сам антидемократизм плюралистичен. Может быть охлофобия сверхчеловека, а может быть констатация очевидной и естественной истины: неспособности масс видеть мир глазами поэта.
Определение человека-массы, в сущности, просто – это тот, кому чуждо духовное усилие. Его можно пропустить через университеты и академии, плотно оснастить званиями и регалиями, восславить – все равно прекрасное и высокое оставит его слепым и глухим. Телевизор и газета – его потолок. Агрессивное неприятие истины – его удел.
Недоступность высот, переход от материальности к духовности ожесточает таких людей, делает их злобными, враждебными, нетерпимыми. Но и поэт платит черни той же монетой. Он потешается над гостями своих саванов, его горько печалит горделивость дикой толпы, неспособной постичь красоту и гармонию («Надгробный тост», «Гробница Эдгара По»).
Нет, дело даже не в красоте и гармонии – дело в аристократизме поэтического сознания. Речь идет не о презрении к «счастливому скоту» «Лазури» или к человеческому животному «Тоски», а о необратимости духовного восхождения и культуры. Поэзия Малларме – это культ культуры, культ, исходящий из сокрушимости материи – духом.
Несокрушимы лишь эйдосы. В «Надгробном слове» говорится о том, что самое надежное – песнь поэта, превращающая мимолетность в вечность, капли дождя – в алмазы образов, – песнь, делающая мир прозрачным ясновидящему взору.
Отрешение от материи было необходимо для ухода от ее зла. Но это вовсе не уход от жизни. Трагизм существования, омраченность бытия – отправные точки искусства для искусства. Поскольку бытие – это мрак и другого не дано, следует искать свет в надчеловеческих сферах. В сущности, Малларме оптимист, но его надежда коренится не в темноте бытия, а в светлой идее. Бездне, Пучине в «Удаче» противостоит Повелитель. Это и Бог, и Сознание, и Дух, и Искусство, и Мудрость, и Поэт – все, что может противостоять бешенству волн, зиянию пещер, низменной жизни.
Музыка
Поэзия должна стремиться к поэзии культовых песнопений.
Познакомившись с шопенгауэровским определением музыки как трансцендентной вещи в себе, Малларме распространил теорию символов на поэзию, эту «область тайного». Но поскольку первичным материалом поэзии являются не звуки, а вульгаризированные практикой слова, необходимо освободиться от «языка видимого мира», преобразовать его функцию и значимость.
Здесь следует вернуться к эстетике Эдгара По: «Музыка в соединении с идеей, доставляющей удовольствие, есть поэзия». Это – эпиграф ко всему постбодлеровскому искусству для искусства.
Для Эдгара По музыка – вовсе не ритм, как поэзия – не рифма. Не бывает утонченной красоты без некоторой необычности в пропорциях. Уже древние понимали это – не потому ли древнееврейский стих не знал рифмы.
Полагая музыку высшим видом искусства, Эдгар По придавал напевность не только своим стихам, но и своей прозе, превращая то и другое в литургию.
Все его творчество – студия просодии.
Быть может, именно в музыке, писал Эдгар По, душа более всего приближается к той великой цели, к которой, будучи одухотворена поэтическим чувством, она стремится, – к созданию неземной красоты. Часто мы ощущаем с трепетным восторгом, что земная арфа исторгает звуки, ведомые ангелам. И поэтому не может быть сомнения, что союз поэзии с музыкой открывает широчайшее поле для поэтического развития.
Но, определяя поэзию как созидание прекрасного посредством ритма, Эдгар По не требует исключения «зоны страсти, предписания долга и даже уроков истины», ибо «истинный художник всегда сумеет приглушить их и сделать подчиненными тому прекрасному, что образует атмосферу стиха».