Я полагаю, что нужно, чтобы был только намек. Созерцание предметов, образы, зарождающиеся из мечтаний, – в этом пение. Назвать предмет – значит уничтожить три четверти наслаждения поэта, состоящего в счастьи постепенного угадывания; внушение – вот идеал.
Настоящее употребление этой тайны – в этом состоит символ: мало-помалу вызывать предмет для того, чтобы показать душевное состояние…
В поэзии должна быть всегда загадка, в этом цель литературы; нет никакой другой, как вызывание образов.
Его неявной целью было: пройти сквозь толщу бытия и тем самым приобщиться к Абсолюту.
Для этого слово должно вибрировать, переливаться, брезжить, ускользать от собственной формы. Оно должно быть гибким, ассоциативным, прихотливым. Оно должно рисовать не вещь, но впечатление, быть подсознательным актом.
Таким образом однозначная единственность образа была заменена художественным символом, заключающим в себе целый ряд значений. Это был путь к мультиверсуму – к многозначной, выходящей за рамки рассудочности поэзии. В манифесте Жана Мореаса так и говорилось: трансцендентная, сверхчувственная, несказанная поэзия, мир иной, тайна. И символ как знак несказанного.
– Зачем? – вопрошает рационалист. Разве любую мысль, самую изощренную идею нельзя выразить ясно, просто и прекрасно? Надо стремиться к этому!
– Но разве человек прост? Разве однозначен мир, любовь, слово? Что есть мысль без ауры? Почему обыденные слова, слагаясь в стихи, вызывают трепет?
Быть ясным вовсе не значит быть художественным. Самые плохие произведения являются плодом благих намерений, говорил Оскар Уайльд.
Конечную задачу поэзии Малларме усматривал в преодолении коммуникативной функции языка, в инструментализации поэтической речи.
Сущность символизма: внушить то, что не может быть выражено значением слова; поэзия, музыкально внушающая несказанное; продление в читателе теургического излияния писателя; поэзия, рождающая не идеи – душевный трепет.
В «Un principe de vers» Малларме отделяет намекающую поэтическую речь от сообщающей обыденной. Отсюда – дематериализующая слово, разреженная, импрессионистская поэзия настроения и намека.
У Малларме появляется своего рода тенденция к построению речи нечеловеческой и в известном смысле абсолютной – речи, которая предполагает какое-то своевластное существо – некое божество языка, осененное Всемогуществом Совокупного Множества Слов. Здесь говорит сам дар слова – и, говоря, опьяняется и, опьяняясь, танцует.
Музыка звучащего слова аккомпанирует танцу.
Малларме Равеля и Хиндемита.
Когда говорят о рассудочности Малларме, мне вспоминается «конструктивизм» Арнольда Шёнберга. Мы говорим: расчет, – а вот что говорит он сам:
Я сочиняю и рисую инстинктивно. Когда я не в настроении, то не могу написать для своих учеников даже хороший пример по гармонии.
Я не творю сознательно тональную или политональную музыку. Я пишу только то, что чувствую в сердце. Если композитор не пишет из сердца, он просто не может создавать музыку.
Вот так: музыка – равнодействующая сердца и ума. Творческая и аналитическая работа неразделимы – тогда музыка!
Слово
Поэзия, как, впрочем, и все, либо не имеет никакой ценности, либо бесконечно значима – все дело в складе ума.
Дега. Ну и дьявольское у вас ремесло! Идей у меня полно, а создать то, что мне хочется, я никак не могу.
Малларме. Стихи, дорогой Дега, создаются не из идей. Их создают из слов.
Белая кувшинка
Греб я долго, и взмахом широким, усыпительно-точным, невидящим взором лелея в себе забытье, пока время вокруг струило свой смех. Такое коснело оцепенение, что, овеянный вялым шорохом, куда наполовину вошел мой ялик, я убедился в стоянке лишь по ровному, на обнажившихся веслах, блеску инициалов, отчего и вернулся к своей мирской принадлежности.