Чем сильнее противится реальность возможности, тем актуальнее, насущнее эта идея искусства. Искусство ныне вынуждено взять на себя ту роль, которую избрал для себя Дон Кихот: искусство одновременно возможно и невозможно.
Отрицание действительности – традиция, уходящая в глубь веков. Гений – почти всегда и в первую очередь – вдохновенный отрицатель. Глубокая неудовлетворенность миром, соединенная со страстным желанием перемен, амбивалентное желание откреститься и переделать лучший из миров – таковы его порывы, рождающие щемящее чувство экзистенциальности.
Чем решительнее я стремлюсь понять мир, тем более безродным представляюсь себе в нем, потому что он как ничто другое не дает мне утешения, – говорит Карл Ясперс.
Туманная поэзия существовала всегда. Ликофрон, живший в III веке до новой эры, писал: «Вы должны идти по следам моих загадок и найти правильный путь к истине, которая в темноте». Темными были Эмпедокл, Архимед, Гераклит, Плотин, Отцы Церкви, средневековые мистики, Данте. Темными были маринисты в Италии, культерантисты и консептисты в Испании, эвфуисты в Великобритании, силезцы в Германии – все барочное искусство с его усложненной, тяготеющей к герметизму поэзией.
Почему? Только ли потому, что элитарность сама по себе так притягательна, а обиды так велики?
Комментируя расхождение путей поэта и черни, Тибо писал:
Поэты тщеславны и чувствительны: им нужны восторги и любовь. Одиночество пробуждает в них уязвленную гордость, и когда их никто не слушает, они начинают петь фальшиво.
А певчие птицы?
Да, поэту нравится, когда его слушают многие. Но настоящий, харизматический поэт прежде всего поет для себя. Как соловей. Поет, ибо не может не петь. Поет – даже под страхом смерти. Поет, ибо не имеет других средств выразить себя. И когда поет – разве ему нужны миллионы?
Но почему – эзотерично? изощренно? усложненно?
Поздний Малларме – едва ли не самый темный из французских лириков за все века, добыча разгадывателей ребусов без ключа. Он изобретает мудреные способы уже вовсе ни к чему не отсылать, а взаимоперекличкой речений самодостаточных, начисто избавленных от привязки к своим смыслам вкрадчиво навевать – как в музыке или, позднее, в беспредметной живописи – ту или иную смутную душевную настроенность, влекущую за собой бесконечное число подстановок, всегда более или менее допустимых и всегда более или менее произвольных. Пробуя разрубить затянутый всеми его предыдущими блужданиями узел, мучивший когда-то в России и Жуковского: «…невыразимое подвластно ль выраженью?», и по-своему Тютчева с его «мысль изреченная есть ложь», Малларме доходит до упований на «девственную непорочность» книжных полей и пробелов, способных при «лестничном» расположении печатных строк на листе в разворот страниц и вольных сменах наборных шрифтов сделаться наивыразительнейшими «свадебными залогами Идеи» во всем ее неотразимом первородстве. Однако и тогда, открыв этот пригодившийся стихотворцам XX века графический изыск, по-прежнему ничуть не облегчает доступ к тайне своего замысловатого и тем не менее покоряюще слаженного «самопорождающего» письма, которое колдовски немотствует о бытийно несказанном.
За эзотеричностью маллармизма кроется слишком многое… И естественное восхождение поэзии к своим высшим формам, и огромность художественной культуры, и отчаяние при виде общественного распада, грозного роста лицемерия и лжи, и протест против всех этих «прогрессов», «свобод» и «демократий», бегство от них…
Но – прежде всего – о сознание исчерпанности простоты.
А раз так, то поэт должен использовать все доступные ему средства, чтобы слова не раскрывали своего прямого значения, иначе ему не создать эстетического произведения.
Ведь выдающееся произведение всегда многослойно, только глубинный смысл свидетельствует о присутствии Бога. Нет Бога – нет поэзии.
Чтобы накануне эпохи катастроф и распада ценностей ощутить почву под собой, поэту необходимо было искать опору внутри самого себя, предаться фантазии, погрузиться в недра слова: игнорировать жизнь, чтобы обрести контакт с жизнью.
Заниматься искусством, держась в стороне от мира, невозможно – варварство не позволяет.
Отдавая себе отчет в возможностях и недостатках берущего начало в барочной лирике культа метафор, нельзя забывать, что за затемненностью и метафоричностью стоит нечто большее, чем бегство от жизни. У всех «темных» поэтов – Луиса де Гонгоры, Марино, Донна, Драйдена, Спонда культеранизм, консептизм и музыка слова – лишь средства для проникновения в человеческие глубины.