Когда парень очутился на дороге, то ощутил, как асфальтная крошка впилась в его стопы. Мелкие камешки кололи подошвы, как детали конструктора, рассыпанные на ковре.
– Чёрт! – прошипел он, убирая мокрые волосы с лица.
Его широкая грудь то выгибалась дугой, то изображала плато. Видимость стремилась к нулю, сильный запах сырости напоминал о канавах, в каких разлагались трупы пропавших без вести людей.
Дезориентированный, Пустыня вертелся, словно в океане, и, наконец, разглядел маяк. Спасительный ласковый свет. Только маяк молниеносно к нему приближался. Только маяк не сулил ничего хорошего. К нему неслись две разъярённые фары, и – бам! – Пустыню с визгом толкнул махавший «дворниками» автомобиль, а если конкретней – «Фольксваген поло».
Допросьба
Что вижу, друг мой милый!
– Вилье де Лиль Адан
– Они на тебя разозлятся, если узнают, – сказал Олег.
Мама боязливо трясся под столом, сожалея, что не накинул на него покрывало вместо скатерти. Так он соорудил бы себе крошечный домик. В нём паренёк был бы в безопасности, словно очерченный солевым кругом.
– Они меня убьют? – встревожился Мама.
– Не знаю. Наверное, – ответил Олег.
Мама решил пока затаиться и понаблюдать, какая гроза разыграется между друзьями, когда они ничего не обнаружат в шкафу, кроме пиджаков и рубашек. Часы не тикали, поэтому Мама считал удары собственного сердца. Раз десять. Два десять. Три десять.
На сорок семь десять буря началась.
– Где он? Куда подевался шпион? – взревел Калигула, швыряя свои императорские шмотки.
– Я без понятия! Должно быть, он сбежал, – робко отозвался Анубис за его спиной.
– Да как ты посмел проворонить связанного пленного, тупица?! – зашипел Калигула. – Как этой скотине удалось смыться?!
– Я слышал подозрительные шепотки в комнате, в которой застал Маму. Он, скорее всего, соврал, что разговаривал с Олегом, – начисто выложил Анубис.
– Так ты слышал и ничего не предпринял? – рот Калигула округлился так, словно в него вставили тоннель.
– Я заглянул в комнату, но различил одного Маму. Я подумал, что он туповат и не представляет угрозы. Ну, то есть не может покрывать беглеца, – оправдывался Бог смерти, уповая на Анх.
– Сам ты туповат, гнилое животное! Где теперь искать этого прохвоста? Сальери! – словно в пьесе, крикнул Калигула.
Писатель с трудом отыскал их в озере тьмы.
– Чего тебе? – буркнул он.
– У тебя язык подвешен. Допроси умственно отсталого! Мама единственный, кто мог видеть, как ускользает пленный червь! – приказал император.
– Ладно, – со вздохом согласился Сальери, вновь ныряя в океан мрака. Целых шестнадцать десять раз он аукал, а на семнадцатую десятку опустился на колени перед кухонным столом. – Ты здесь? – наугад спросил парень в голубой рубашке. Только теперь она превратилась в неразборчивое серое пятно.
– Н-нет, – испуганно солгал Мама.
– Приятель, ты видел, как выкарабкался Пустыня? – для галочки поинтересовался Сальери.
– Нет, – Мама опять утаил правду.
– А если подумать? – не отступало серое пятно.
– Я не умею думать, – упрямствовал Мама.
– Попробуй. Это несложно, – посоветовал Сальери.
Мама попробовал: и правда – несложно. Он подумал, что раз Пустыня улизнул, значит, с ним плохо обращались. Значит, все эти парни злые, а Пустыня добрый. А добро всегда побеждает зло. Мама хочет быть добрым, значит, Мама будет молчать.
– Я ничего не видел, – повторил Мама.
В сущности, он действительно не разглядел парня. Он его только слышал. И любил.
– Что ж, забей, – махнул голубым рукавом Сальери, разгибаясь.
Затем он утопал докладывать Калигуле об отрицательных результатах допроса.
– Что же нам теперь делать? Где его искать? – разрыдался император.
К счастью, им не пришлось разыскивать гитариста. Судьба самостоятельно привела его обратно.
Дорога в тартарары
Я плачу, как дитя, мать потеряв из виду
– Марселина Деборд-Вальмор
«Фольксваген поло» затормозил, и из его брюха вышел мужчина. Фары выхватывали из мрака струи дождя и кусочек подстриженного газона.
– Вы как? – раздался знакомый Пустыне голос.
Его тело гудело, но, по крайней мере, гудело целиком. Значит, ничего не оторвано.
– В порядке, – откашлялся Пустыня, поднимаясь с дороги.
Его ладони покрылись красно-серыми полосками, майка порвалась. Глухая боль растеклась так, что её источник было не определить.