В общем, жизнь текла своим чередом, но глубина временной реки всё сгущалась, наливалась чернотой. В квартире появился душок подавленности, да такой, что даже Карл Маркс оказался бы бессилен. Особенно расстроенным выглядел Пустыня. После того как Жиголо взяло в руки ножницы, на нём совершенно не было лица.
– Ты в порядке? – подсел к Пустыне Анубис.
– Нет, – скупо буркнул тот.
– Хочешь конфету? – предложил Анубис.
– Нет, – так же скучающе ответил Пустыня.
– А чего хочешь? – не прекращал надеяться растормошить приятеля Анубис. Он до сих пор помнил, как Пустыня гладил его по спине, утешая и веря в то, что он преодолеет тягу к убийству. – Может быть, ты желаешь послушать музыку? Или сыграть что-нибудь сам?
– Хм, – покачнулся Пустыня. – Вполне. Всё будет разнообразней, – прикинул он.
– Класс! Неужели ты действительно распакуешь гитару? Я ещё ни разу не слышал, как ты бренчишь, – обрадовался Бог.
– Тогда считай, что тебе везло, – наконец, пошутил парень, и Анубис улыбнулся столь доброму знаку.
– Криминальные гебоиды! Асоциальные маньяки! – позвал товарищей он, пока Пустыня вынимал из чехла инструмент.
– Чего вопишь? – вышел сонный Сальери.
За ним ковылял Мама, да так трогательно, что не хватало только медвежонка в руке, взятого за лапу.
– Действительно, что ты разорался, дорогуша? – вплыл в зал Калигула, сверкая тяжёлыми кольцами на пальцах.
– Пустыня будет играть, – заинтригованно ахнул Бог смерти.
– Оу, я люблю представления! – заполз задницей на стул император.
И когда все нашли удобные места (Жиголо, к примеру, романтично устроилось на полу), и когда ладоши врезались друг в друга, Пустыня, вычурно скромничая, вышел на воображаемую сцену. Несколько минут повращал колки, прислушиваясь к звучанию струн, а потом торжественно начал:
– Дамы и… То есть, господа! – поправился он. – Я исключительно вам, моей изысканной публике, готов представить никогда раннее не звучащие песни! Я сочинял их, с уверенностью складывая в стол (на самом деле – под матрас), но вот теперь настал час исполнить их. Исполнить свои мечты…
Его речь тут же подхватила волна аплодисментов, а когда она улеглась, парень погладил струны и запел. Нежным сухим голосом:
– Луна – голубая лунула.
Глазное бельмо засунула
В витражную линзу стёклышка,
Я тыкаю пальцем в блёклую
Глазницу. Сутулюсь вороном
И лунное пью снотворное…
– Очень красиво!
– Да, магически! – с восторгом поддержали музыканта слушатели.
– Спасибо. Я очень горд, что вы оценили, – признался Пустыня. – А как вам это? – посеял он семена интриги. – Увядают насовсем эти травы,
Облачайся, красота, в чёрный траур,
Подноси кувшин к устам (он с отравой),
За окном горит закат. Он кровавый. – бархатно прохрипел парень.
– Как мрачно, – поёжилось Жиголо. – У меня мурашки по плечам.
– Вязкая мелодия. Она всасывает, словно зыбучий песок. Кажется, что ещё немного – и тебя проглотят, – высказался Сальери.
– А мне до чёртиков понравилось! – не владея дыханием, восхитился Анубис. – У тебя есть что-то ещё в таком роде? – замаскировал свою просьбу под вопрос он.
– Да, у меня что-то вроде серии таких песен. Я назвал её «После того как люди покинули Рай». Ладно, не буду болтать. Слушайте, – закруглился Пустыня, глотнул воды и пошёл: – Прекращай со смертью шалости,
Пощади меня, пожалуйста!
Улыбнись с надеждой бегло,
Не бросай в сплошное пекло!..
На этот раз рассыпались в лести все приглашённые.
– Ты гений!
– Тебе нужно строить музыкальную карьеру!
– Не закапывай талант!
– Ещё! Ещё! Мы хотим ещё! – умоляли они.
И Пустыня давал им ещё:
– Орган взывает к медным трубам,
Сопровождая в землю трупа,
Ты не косись на камень тупо,
А полезай скорее в дупла… – самозабвенно напевал парень, как вдруг музыка оборвалась, а изо рта его вырвалось всего одно слово – «дупло». – Конечно! Я понял, о каком дупле шла речь! – ликовал он, пока пентан недоумённо следил за его действиями.