Заточенный в слова
Всё славы я искал, она же призрак тщетный
– Вилье де Лиль Адан
Небо было серого оттенка, какой характерен для зимы, но они застали его летом. В пасмурную погоду молочный кофе действует ещё благотворней. Это как мода. Длинная юбка не станет выигрышным решением, если у девушки короткие ноги. А кофе не согреет душу, если яркое солнце плюёт на жалюзи и вызывает липкий пот. А вот коли шпарит ливень, и небо серого зимнего оттенка, предвещавшего пушистые хлопья снега, то бодрящий напиток будет очень кстати.
Сальери задумчиво отхлёбывал порцию бодрости из своей чашки, но тепло только сильнее расслабляло и смаривало его. Сознание застилала пелена, не позволяющая сосредоточиться и написать хотя бы предложение. Должно быть, Моцарт всё-таки обвёл его вокруг карандаша, и теперь его талант ослабевает. Сальери уже заранее готовился к поминкам. Даже намеривался приготовить кутью. Рис с изюмом. Но его перехватил Пустыня. Сальери не мог привыкнуть видеть того без стога сена на голове, но сейчас прикид приятеля не шибко его беспокоил.
– Чего угрюмый, как погода? – поёжился гитарист.
– Я поссорился с вдохновением. Теперь оно собрало вещи и ушло. Даже записок не оставило, – огорчённо вздохнул Сальери.
– Не переживай. Вдохновение, как женщины. Оно спонтанно. Непредсказуемо. Капризно. Обижается на ровном месте, зато быстро остывает и возвращается опять, – предпринял попытку утешить писателя Пустыня.
– Вот именно, что остывает, – упорствовал тот, словно не хотел, чтобы грусть миновала. Он, казалось, лелеял свою сокровенную боль и не желал с ней расставаться.
– Раз у тебя творческий запор, может быть, поищем музу на улице? Глядишь, она отыщется в серой дымке сырости, – предложил Пустыня.
– Нет, когда так пасмурно, лучше предаваться домашнему уюту. Хлебать уют чашками, есть его ложками, словно тишину, – сымпровизировал поэтическую речь Сальери.
– Но… – Если бы аналитики нуждались в образце отчаяния, то непременно зафиксировали бы портрет Пустыни. – Нужно ведь покидать зону комфорта, – робко добавил он.
– Ты чокнулся, что ли? – палец Сальери взбил висок, словно миксером. – Кто в здравом уме вылезет из-под пледа и выкарабкается на мокрый асфальт? Кто предпочтёт дубеть на колючем ветру?
– Эх, всё с тобой понятно, – бросил удочку Пустыня. – Если в скором времени прольётся кровь, то только потому, что кому-то было лень оторвать задницу от кресла, а губы от кружки, – просквозил упрёк в его голосе.
– Прекращай болтать загадками, – удивительно безмятежно пошевелился Сальери, словно вздрагивающий пудинг.
Сальери был очень страшным человеком. Утрата вдохновения расстраивала его сильнее смерти близкого человека. Драма собственной жизни трогала его больше судьбы невинных жертв. Он видел только себя. Он ценил только книги и свои фантазии. Писатель, отключённый от мира. Писатель, лишённый социума. Писатель, утонувший в своём графоманстве.
– Что ж, бывай, – попрощался Пустыня с глазами смиренной, но затравленной собаки.
– Угу, – буркнул Сальери, углубляясь в слова.
Выбор
Мечта не терпит краха
– Поль Верлен
Он приставал к каждому, и все как один отказались себя спасать. «Прогулка на людях» накрылась медным тазом. Тазом с белёсым от химических средств дном. Теоретически Пустыня мог подождать, пока прояснится небесная рожа, но практически – ждать не мог. Жить в неведении – пытка похлеще голода. Парень предчувствовал, что затишье подходило к концу, и буря, её пьяный браслет смерча, уже приближались к их скромному Канзасу. Теперь Пустыня будет действовать, как плохой мальчик. Как очень злой коп.
Если представить сострадание, совесть и страх ртами, то их занимали кляпы. Если ртами представить решительность и твёрдость намерения, то они вопили громче полицейских сирен.
Единственное, что оставалось Пустыне, это выбрать способ убийства и ассистента для этого рискованного эксперимента. Кого он жалел меньше всего? Калигулу? Но что, если он не сможет его прикончить? Тогда парень поплатится и навсегда потеряет безопасность среди сухопутных акул. Нападать на Анубиса было ещё неразумней, поскольку тот обладал созданным для поединков телом, да и нежность не позволила бы поднять на доброго паренька руку. Если пользоваться логикой, то самым бесполезным являлся Мама. Их безобидная тупая зверюшка. Его уход никак не отразится на внешнем мире. Но парень выглядел таким невинным, что жалость натягивала на Пустыню смирительную рубашку. Может быть, расквитаться с Жиголо за неудачную стрижку? Или отнять жизнь у Сальери? В первом случае мотив оказался более увесистым, и весы Фемиды потеряли равновесие. Бедное Жиголо.