Пока Пустыня размышлял об истинной сущности всего живого, до его слуха донеслась гулкая дробь. Впрочем, дробь эта служила формальным актом уведомления о том, что на пороге гости. Выждав небольшую паузу, в миниатюрное ущелье вставили ключ и ловко вскрыли замок.
– Господин Пустыня, – зычно прокатился баритон Психолога.
Узнав его голос, Пустыня пулей вскочил с кровати и метнулся по коридору, дабы найти укрытие. Толкнул дверь в комнату Калигулы и Анубиса, но та не поддалась, словно с той стороны в неё упиралась китовая туша.
– Засада! – сплюнул гитарист, когда уверенная рука обрушилась на его плечо.
– Что вы делаете, господин Пустыня? – поинтересовался Психолог.
– Я думал заглянуть в комнату к ребятам, но дверь что-то не открывается, – суетливо обернулся парень.
– Господин Пустыня, вы же прекрасно видите, что в стене нет никакой двери. Вы отколупали всю штукатурку, – жёстко сказал Психолог.
– Разве? Но как? – растерялся Пустыня, прекращая попытки вломится внутрь.
– Вы находитесь в палате, а не в квартире, голубчик. Пора уже это осознать, – вздохнул неправильный врач.
– Да, я честно пытаюсь отличить правду от кривды, – признался пациент. – Я даже придумал, как можно проверить, живы ли мои друзья на самом деле: стоит только убить одного из них, как туман развеется. Если они мои выдумки, то не будет кровавых озёр и всего прочего. Нож как бы пройдёт сквозь них, и на следующий день я снова окажусь в их компании. Если же вы стремитесь меня запутать и дурачите, и мои друзья – настоящие люди, то к утру я обнаружу остывший труп, обкончавшийся кровью.
– О боже! – ахнул Психолог. – Ни за что не проводите подобных экспериментов! Мы ведь не хотим, чтобы вы засунули себе в горло ложку. Любой вред, который вы нанесёте своим фантазиям, вы причините себе. Помните об этом! – настоятельно произнёс он.
– Но тогда откуда, по-вашему, у меня взялись такие иллюзии? – спросил Пустыня с той интонацией, с какой просят о помощи. – Почему я вижу именно богов, императоров, писателей и тронутых?
– Ну, при шизофрении характерен бред величия, мой дорогой. Возможно, вам легче представлять какой-то клуб, где вы полезны, где вы искупаете свою вину, где вас принимают и поддерживают. Скорее всего, у ваших иллюзий есть смешанные прототипы из настоящей прошлой жизни, – предполагал Психолог, но гитаристу было сложно обнулять свои достижения, ценности, успехи.
– Вы упускаете один момент, – перебил он Психолога. – Почему же я не вижу иллюзии моих иллюзий? Я не вижу Секспира, о котором твердит Калигула. Я ничего не ведаю о Памеле, которой грезит Сальери. Со мной не общается Космос, его команды доступны только Анубису. Мама рассказывает мне об Олеге, а я совсем его не представляю. Почему я ничего не знаю о своих товарищах? Я их не контролирую. Они сами по себе, – горячо бормотал Пустыня.
– Полно-полно. Хватит устраивать ролевые игры. Вам нужно успокоиться. Примите лекарство, – печально отозвался Психолог, протягивая ему пластмассовый стаканчик с набором разноцветных препаратов.
Пустыня не стал спорить, бунтовать, сопротивляться. Он устало проглотил все таблетки разом и улёгся на кровать, напевая песни собственного сочинения.
– Сутулюсь вороном и лунное пью снотворное… – лепетали обескровленные губы, но лепет этот больше смахивал на эхо, причём дальнее, слабое и угасающее.
Мюсли
Сие не только мы,
Сколь жизни скучный дар!
– Поль Верлен
Увидев, что Пустыня свернулся в позу запятой, Сальери поспешил к приятелю. Его, конечно, мало интересовали близкие, но, глядя на угнетённого парня, было невозможно всосать слёзы обратно в глаза.
– Привет. Я принёс тебе воды, – сообщил писатель, протягивая кружку с тем, чем поделился смеситель.
– Спасибо. Поставь, – глухо отозвался Пустыня.
Сальери повиновался. Сел в ноги и сложил пальцы домиком.
– Что-то стряслось? – спросил он.
– Нет, всё остаётся таким же непонятным и запутанным, как сны, – прошелестел парень в ответ.
– Да уж, в моей книге тоже сейчас всё заверчено, что не разобрать, кто кого любит, а кто кому мстит, – отшутился Сальери.
– А ты видишь всех своих героев? Ну, то есть насколько они для тебя плотны? – слегка приободрился Пустыня.
– Ах! – искренне обрадовался Сальери неподдельному интересу аудитории. – Для меня они дороже всего окружения. Они ближе. Они способны разделить моё экзистенциальное одиночество. Ведь ни один человек никогда не поймёт и не услышит тебя полностью. С персонажами связь крепче. С их помощью я могу транслировать свои эмоции, воплощать идеи, переживать опыт дантиста или риелтора. Книжный мир намного богаче и ярче обычного. В жизни всё, понимаешь, картонное и ненатуральное. Вокруг одни маски. Я как раз затрагивал эту тему в своём романе «Карантин», – не удержался от саморекламы Сальери.