Пустыня тотчас уцепился за него, согрел в своём кармане и даже успокоительно застыл, словно, двигаясь, мог рассыпать крохи свободы.
Неожиданно в воздухе образовались, словно злокачественная опухоль, Калигула и Анубис.
– Ах, я так глубоко погрузился в мысли, что не заметил, как вы заглянули, – спохватился гитарист, на что Анубис махнул рукой, как бы утешая и бормоча: «Ничего-ничего, всё в порядке». – Только мне нужно вновь устроить собрание. Давно мы не проводили терапевтических групповых встреч, – вздохнул Пустыня.
– Ого, по какому поводу? – будто издалека спросил Калигула.
– Мну нужно кое о чём вам поведать, – угрюмо отозвался парень, проверяя крохи свободы в своём кармане.
Нет, он не создаст панику, он оставит им надежду. И всё будет хорошо. И они будут тоже. Непременно будут…
Околотрупные воды
Насилуют того, кто их обременил
– Артюр Рембо
Жиголо прекрасно знало, что такое стокгольмский синдром: жертва бессознательно привязывается к насильнику, дабы смягчить полученную травму. Она защищается от осадков в виде страха и мучений с помощью симпатии. Она привыкает к тирану, привязывается к нему, как собачонка к хозяину, понимая, что другого выбора не остаётся.
Жиголо чем-то очень походило на эту собачонку. Жиголо заменяло осадки в виде тревоги и опасений на осадки в виде лёгкой влюблённости. Ведь Пустыня, в сущности, неплохой человек. Харизматичный. Вежливый. А про нож можно забыть. Главное, что он харизматичный и вежливый. А про то, что он некогда расстрелял обречённых поклонников на своём концерте, можно забыть. Главное, что он вежливый и харизматичный.
Жиголо никогда ещё не встречало осадков в виде любви. Падающих с неба розовых сердец, воздушных, словно клубничное желе. Оно никогда раньше не вожделело. Не фантазировало о робких прикосновениях. Не подбрасывало игривых записок. Но оно опережало сверстников. Ему пришлось повзрослеть намного раньше, потому что у него была миссия – нести людям добро и свет. Услаждать тех, кто обречён. Кто закован в инвалидное кресло. Кто скручен, как винтажный узор. Поэтому в семнадцать лет у него перестали течь месячные. Его подростковую матку оплодотворили. В его яйцеклетку попала комета сперматозоида. Потихоньку оно раздулось, как резиновый шарик, накаченный гелием перед первым сентября.
Тогда Жиголо завертел ураган страха. Что подумают люди? Что если его чрево выплюнет плод раньше срока? Что если оно не готово для родов? Что если кожа растянется и обвиснет, как мятая салфетка? Что если порвутся мышцы живота? Что если оно умрёт? И самый ужасающий вопрос: что скажет мама?
Конечно, мама обрадовалась и посчитала своего отпрыска второй Святой Богородицей. Конечно, мама категорично отвергла мысли об аборте. Конечно, мама создала благотворительную организацию с дурацким лозунгом «Мы в ответе за тех, кого зачали».
Конечно, Жиголо боялось себя. Конечно, у Жиголо развилось обессивно-компульсивное расстройство. Что если оно опрокинется животом на табурет? Что если оно спровоцирует выкидыш? Что если оно уничтожит будущего инвалида? Жиголо привыкло называть себя «хорошее», но оно чётко понимало, что способно на убийство. А на это способно только «плохое».
Малыш словно догадывался о мыслях мамочки, и потому выкатился из его лона на два месяца раньше положенного. Он причинил почти невыносимую боль мамочке. Жиголо даже слышало скрип, с которым раздвигались его тазовые кости. Благо младенец не успел набрать в массе. Не успел окрепнуть. Но оказался живучим, как цветок пустыни. Он очень расстроил мамочку (вернее, раздвоил, но слово «расстроил» использовано в переносном смысле).
И Жиголо стали преследовать осадки в виде грудного молока. Осадки в виде крика. Душераздирающего визга, словно в их квартире находилась скотобойня. Однажды ночью Жиголо взяло подушку и направилось к детской люльке. Оно набросило ворох перьев на своего телёночка, словно сачок на бабочку. Оно навалилось на белое облако сверху и давило до тех пор, пока облако не перестало пульсировать и тюкать. Оно убило своего малыша подушкой. Её более прохладной стороной.
Жиголо знало, что некоторые младенчики умирают во сне без веских на то причин. Теперь вместо телёночка в люльке валялся кукольный трупик, который можно положить в коробку из-под обуви и захоронить, как старого кота. К сожалению, похороны прошли официально, с церемонией, слезами и родственниками в чёрном.
Теперь Жиголо душила вина. Оно расквиталось с тем, кого могло полюбить больше жизни. И сожаление не давало заснуть посильнее крика. Оно могло испытать самую близкую на свете связь. Оно могло вязать пинетки и кофточки. Оно могло купаться в тепле и умиротворении, но вместо этого оно просто удушило своё чадо. Оно плохое, очень плохое Жиголо. Его невозможно простить. Его невозможно понять. Оно обречено быть растерзанным совестью. Когда-нибудь оно не выдержит. Когда-нибудь колокольчик дзинькнет, и опустошённый бокал разобьётся, как розовые очки. Потому что Жиголо не связало ни одной кофточки. Жиголо казалось, что всё не по-настоящему. Что реальность призрачна и неустойчива. Что ею можно баловаться, как вздумается, ведь впереди всех ждёт лаковый шестиугольник. Жиголо глядело на мир в долгосрочной перспективе, и потому всё мерещилось слишком маленьким и слишком неважным.