***
– Пустыня хочет сделать объявление в нашем зале, так что поторопись, – отвлёк его от размышлений голос Сальери.
– Иду, – загипнотизировано повернулось Жиголо и пошаркало на свой стул, царапающий белый паркет.
– Все подтекли. Отлично, – констатировал Пустыня, завидев ползшее Жиголо. – У меня срочная, даже экстренная новость. Дело в том, что мне открылась важная тайна: все мы – не более чем чья-то фантазия. Мы живём в плоскости сновидений, в плоскости эфемерности.
– О чём ты? – схватил шар воздуха Калигула.
– О том, что мы нематериальны. Вот ты. Ты же видишь Секспира, так?
– Так.
– Но, кроме тебя, его больше не видит никто. А ты, Сальери? Ты же общался с Памелой? Как же тебе удалось повстречаться с книжной героиней? Уж не потому ли, что вы оба помещены на книжных страницах?
– Прекращай, Пустыня. Это же полный бред! – мягко влез в дискуссию Анубис.
– Не смей меня упрекать в бреде! – уязвлённо отреагировал Пустыня. – Наоборот, я впервые прозрел. Всё сошлось. Мы все – литературные персонажи. Я осознал это, когда беседовал с Сальери.
– И что в этом плохого? – моргнул Мама.
– То, что нами управляют. Мы не распоряжаемся собой. Мы лабораторные крыски, – низко прошипел ведущий.
– И что? – опять икнул слабоумный парень.
– Ах, то, что мы не можем выйти за пределы чужой головы! Мы заключены в этой квартире, как в тюрьме. Мы можем лопнуть, как пиньята, в любой миг, когда о нас забудут. Время может замереть, когда прекратят писать. Когда страницы, словно ляжки, зажмут закладку: будь то чек или этикетка, бонусная карта или глянцевая лента.
– Пустыня, не всё так мрачно. Даже если ты прав – помни, что мысль приходит извне. И также гладко она может проскользнуть мимо сознания. Ни один человек не способен контролировать мысли. Это глупо. Люди способны лишь наблюдать их, – произнёс Сальери.
– Да. Да, – устало согласился Пустыня. – Но ведь мы всего-навсего персики, и очень скоро нас начнут поглощать. Очень скоро нами будут чавкать. Очень скоро нас будут жевать, и сок будет стекать по подбородкам…
– Ты о чём, Пустыня? – осторожно накрыло своей ладонью его пясть Жиголо. На ощупь она была мягче одноразовой прокладки. Мягче ватного диска. И горячей раскалённой подошвы утюга. – Да у тебя жар! Тебе надо прилечь, – засуетилось оно.
– Да, ребята, перенесём Пустыню на диван, – оживился Анубис, обхватывая его за торс сзади. – Пошли, Пустыня, пошли, – ласково ворковал он, пока Жиголо отлучилось прополоскать марлю в холодной воде. – Так-то будет лучше, – разгибал колени Пустыни Анубис. – Ты просто захворал. Это нормально – такая сырость, – пошутил он.
Жиголо молча расправило повязку на лбу больного и опустилось рядом.
– Спасибо, – пробормотал Пустыня, но Жиголо услышало «извини».
Детский дом
Лететь навстречу катастрофам —
Вот наш от бури оберег!
– Артюр Рембо
После выступления Пустыни Сальери ощутил себя важным и относящимся к более высокой касте. Ведь война разворачивалась на его поприще. Он мог комментировать происходящее. Мог развеивать сомнения товарищей стройной аргументацией. Он занял кресло кого-то вроде гуру или духовного наставника. К нему обращались. Перед ним затаивали дыхание.
– Скажи, это правда, что мы лопнем, как мыльный пузырь?
– Это правда, что время застынет?
– Это правда, что мы – марионетки?
– Дорогие мои! Наивно рассчитывать, что мы оказались в менее выгодном положении. Нам с вами не о чем беспокоиться. Не стоит пытаться что-либо исправить. Лев не мечтает быть уволенным из зоопарка. Предположения, что лев страдает в клетке, – романтизированы. Лев даже не знает, какого это – быть свободным. Быть охотником. Быть повелителем прайда. Быть убийцей. Никто не может грезить о том, о чём даже не подозревает. Слепой ничего не знает о красках, поэтому и не огорчается, что не может их узреть. Так и нам с вами не о чем париться о плоти, потому что физический мир также зыбок. Также мимолётен. Также сжат до границ понимания. Также существует лишь в нашем восприятии.