Впрочем, сам Анубис спокойно готовился к заключительному обряду. Ведь жизнь, по сути, такой же день, только в долгосрочной перспективе. Никто ведь не гнушается постели. Отчего же тогда все ахают перед саркофагом?
Постепенно мысли всё меньше волновали парня. Они проносились мимо него, как поезда – не задевая. И вот он всё жиже, вот он всё пассивней и мягче. Наверное, именно так происходят реакции разложения. Если, к примеру, смешать йогуртовый туман с Анубисом, то осадка не выпадет. Если, к примеру, Анубиса окликнуть, то он уже не сможет сказать что-нибудь ободряющее. Если его схватить, то ногти вопьются в ладонь. Он неосязаем. Невидим. Беззвучен. Его вроде как и нет, но в то же время он присутствует. Энергия не возникает из ниоткуда и не исчезает в никуда. Анубис – чистейшая энергия. Он происходил, происходит и будет происходить одновременно. Как же вольно.
Пуля
Ты рождена для вечных книг
– Стефан Малларме
Сальери открыл глаза. Вылитая Зулейха. Он по-прежнему сидел на стуле. Ноги согнуты в коленях. Упёрты в перекладину. По бокам Калигула и Пустыня. Рядом с Пустыней – Жиголо. Рядом с Калигулой – никого. Вокруг – просторный белый зал. На нём – голубая рубашка. На рубашке – помятый бедж. Можно сказать, что ничего не изменилось. Но почему тогда так страшно? Страшно осознавать, насколько ты эфемерен и хрупок. Что ты зыбок, как песок. Непрочен, как болото. Что уже завтра тебя может не стать. Сальери горько, что все его мысли и переживания – литературные клише. Он лишь заново перерабатывает и озвучивает их. Он – не новатор, и это умаляет его метания. Приклеивает красную этикетку со скидкой в тридцать или целых пятьдесят процентов на его художественную и жизненную ценность. Ах, как скверно от того, что ты не первый умирающий, что до тебя гибли люди, и после тебя они тоже продолжат.
Глупый Сальери! Он с воодушевлением засеивал страницы текстом о том, о чём даже не подозревал. Он даже не ведал, какого это – быть на взводе б е с п р е р ы в н о.
Оказалось, он жалкий маленький человечек, который стремится оставить после себя хоть какой-нибудь след. Его магнитом тянуло к бумаге. Он должен быть продуктивным. Смысл его жизни измерялся в количестве написанных слов. В количестве напечатанных символов с п р о б е л а м и. Возможно, если он породит нечто раннее не виданное, то останется жить в тексте, изучаемом в школе, разбираемом критиками. Возможно, его совесть не обнажит острых клыков. Но чистая не совесть, а нахальный лист, не заблёванный вдохновением.
Сальери не испытал вкуса трагедии. Его не тронуло отсутствие Анубиса. Он сразу перевёл всё на свой счёт. Испугался. И подскочил. Со стула. Устремился в свою комнату. Посадил себя в кресло. И начал писать. Он – акула пера. Тигровая акула. Белая. Бычья. Кровожадная. Голодная.
Если он будет творить, если он будет сочинять, то заведомо не сможет оказаться картонным персонажем, всегда одинаковым и послушным. Но в глубине души, на самом её дне, илистом и мрачном, мужчина понимал, что является одной из нескольких матрёшек. Внутри него – Памела. Он – внутри кого-то ещё. Всегда найдётся рыбка покрупнее. Крупней даже тигровой акулы. Белой, как бумага, акулы. Всегда.
Но Сальери не сдавался. Боролся. Карябал карандашом:
«Запятая месяца превращалась в лунную точку».
«Выстиранное полотенце снега укрывало поле».
«Дорога раздваивалась, словно змеиный язык».
От хаотичных пейзажных зарисовок Сальери отвлёк противный голосок. Пустыни. Суховатый. Но чистый.
– Зачем ты паникуешь? Ведь мир погаснет вместе с тобой, – вновь начал вешать лапшу на уши гитарист.
Спагетти. Фунчозу. Видимо, бедняжка слишком болезненно перенёс расставание со своими дошираковыми паклями, вот теперь и отыгрывается таким кощунственным образом.
– Заткнись. И не мешай мне. Не сбивай настрой, – резко и злобно ответил Сальери, словно откусывал каждое слово.
– Но лучше принять конец и отойти в смирении, – степенно прикрыл веки Пустыня, словно всегда отрешённый мулл.
– Как-нибудь обойдусь без твоих рекомендаций, – процедила акула, сидящая в кресле.
– Тебя лихорадит. Ты уже не здесь, – констатировал Пустыня.
– Нет! Я живой! Я живой! Не смей меня убивать! Я хочу жить! – верещал Сальери, позабыв, как романтизировал мир идей.
Впрочем, если он – всего лишь книжный персонаж… Нет – всего лишь иллюзия книжного персонажа, но иллюзия думающая, то разве он сможет умереть? Он настолько бесплотен, что переход из одного состоянии в другое станет почти неощутимым. Перед возможной катастрофой в это верилось как-то быстрее и легче.