– Расколота? Потеряна? Поругана? – нетерпеливо перебил он. – Наверное, все вместе, а может, и больше.
– Стала чужой! – выслушав его, проговорила Селин. – Ты будто находишься рядом, но мысли твои далеко.
Охотник прекрасно понимал, что уйти от этого разговора не получится, но и, что ответить ей, не знал. За такой короткий отрезок времени вся его жизнь перевернулась: он уже не разумел, где добро, а где зло; где правда, а где ложь. Собственные чувства постоянно играли с его сердцем, заставляя блуждать по нескончаемым лабиринтам души, которые никуда не вели. Он стал пленником собственных желаний, которые не мог реализовать, а потому метался из стороны в сторону, как загнанный зверь. И именно они, женщины, загнали его в этот лабиринт отчаяния, завлекая в свои сети, но не подпуская к себе.
– Я не в силах объяснить тебе всего, – с выдохом проговорил охотник, стараясь избежать встречи взглядов. – Но последние месяцы стали для меня настоящим адом. И наши недавние приключения не имеют к этому никакого отношения. Все дело в ипостасях, раздирающих душу на части. Ангел, человек, оборотень – у каждого из них свои желания, совладать с которыми я не в состоянии. Три разных существа, три разные личности, заключенные в одном теле и противоположные во всем – это приговор, вынесенный на небесах. Их голоса у меня в голове звучат постоянно, доводя до сумасшествия. Они говорят мне, как жить, что делать, кого любить… Мне уже не слышен собственный голос, он теряется в бесконечной какофонии. Более того, я уже не знаю, кто я на самом деле и кем хочу быть. После того, как Дракула вернул мне память, это стало невыносимо. Только представь: месяц назад у меня не было никакого прошлого, а теперь я помню все с момента сотворения мира.
– Кто говорит в тебе сейчас? – произнесла Селин, пораженная его ответом.
– Пока…всего лишь человек, которого преследуют призраки прошлого, – усмехнулся он, откинувшись в кресле, наблюдая за пляшущим огоньком огромной свечи, стоящей подле него. Ее слабый свет рождал в просторном, почти лишенном мебели, помещении игривые силуэты, открывая взгляду настоящий театр теней.
Ван Хелсинг понимал одно: какими бы далекими ни были воспоминания, никогда не наступит момент, когда оные перестанут для него что-то значить. Они копились в закоулках сознания, как фрагменты утраченного счастья, словно ненужный хлам, оставленный в коробке на чердаке. Они могли лежать там годами: забытые и потерянные, — но стоило начать уборку, и едва притупившаяся болезненная чувствительность в области сердца возвращалась с новой силой, смывая барьер между прошлым и настоящим. Это и произошло с ним, когда Дракула вернул ему память. Плотина, отделявшая тысячелетнее существование ангела от нескольких лет в человеческом облике, рухнула, оставив после себя голую пустошь. Призрак Изабеллы и покинутые небеса навсегда отделили его душу от мира людей, и он не знал, как ему вернуться обратно, да и стоило ли это делать?
Безусловно, он мечтал о Селин, любил ее всей душой, но любовь это была особенная: не такая, которую он помнил; не такая, которую мог представить. Она не была огнем, сжигающим сердце, или ядом, отравляющим разум, она была спасением, приносящим умиротворение. Ради нее он готов был снова пройти через все адские муки, но, прикасаясь к девушке, Ван Хелсинг не мог избавиться от ощущения, что берет то, что ему не принадлежит.
Это было наваждением, проклятием. Она была для него самой близкой и в то же время «чужой». Селин нашла правильное слово, лучше сказать он не мог. Как бы охотник хотел, чтобы все было иначе, но, видимо, Господь в очередной раз заставляет его грезить о несбыточном, развенчивая его иллюзии.
– Гэбриэл, реальность мучительна и без постоянного копания в прошлом, – разрушив пугающий ореол его мыслей, проговорила Селин.
– Дело не в прошлом, а в будущем, которого нет у таких, как мы. Вся наша жизнь – непрекращающаяся борьба. У нас никогда не будет нормальной жизни, счастье – удел смертных. Мы примеряем на себя роли охотников и жертв, пытаемся без передышки бежать от неизбежности, но она все равно нас настигнет.
– Ты говоришь о…
– Смерти, – перебил ее Ван Хелсинг. – Она неотступно следует за нами, дышит в спину. Счастливы мы будем лишь по ту сторону реки забвения. Неужели ты не поняла это в Чистилище? В этой жизни мне нечего тебе предложить!
– Ты не прав. Граф и Анна…
– Скоро убедятся в моей правоте. Противоположности притягиваются – таков закон, но долго оставаться вместе не могут. Подумай: они такие разные, какими только могут быть два человека. Рано или поздно груз минувшего разверзнет между ними пропасть, которую они не смогут преодолеть. Такое прошлое, как у них, бесследно не проходит. Не лучше ли сейчас закончить это? Запомнить тот огонь страсти, в котором сгорают их тела, чем столетиями смотреть, как это пламя затухает, превращая любовь в ненависть?
– Этого ты хочешь? Закончить все сейчас, не давая даже шанса на будущее? – прошипела Селин, глаза которой вспыхнули синим огнем.
– Селин, – устало потирая переносицу, произнес он. Господи, как объяснить женщине то, что ему нужно чуть больше времени? У него не было лишней минуты даже на сон и на еду, а она хотела, чтобы он разобрался в собственных чувствах. Боже, сейчас он всего лишь человек и хочет немного отдохнуть. И почему в своем гневе все женщины превращаются в демонов преисподней, додумывая за тебя то, что ты еще не успел сказать.
– Я думаю, что тебе лучше уйти! – отворачиваясь к окну, проговорила она.
– Это моя комната! – с легкой улыбкой произнес Ван Хелсинг, но, встретившись с разгневанным взглядом Селин, предпочел не устраивать спор, который неизбежно перейдет в выяснение отношений, грозившее обернуться физическим противостоянием. Лучше уж несколько часов проспать на неудобной кушетке, чем не спать вовсе.
Кабинет встретил его притушенным пламенем, едва освещавшим огромное помещение. Сквозь сомкнутые портьеры едва проникал солнечный свет, создавая вокруг таинственную атмосферу. Пододвинув к креслу небольшой пуф, охотник блаженно откинулся на мягкие подушки, закрывая глаза.
– О, женщина, имя тебе «коварство»! – раздался знакомый голос подле него. Охотник открыл глаза и только сейчас, в дальнем углу, заметил графа, потягивающего бурбон. – Бог наделил ангельски привлекательную девушку дьявольским характером? – ехидно усмехнулся вампир.
– Селин…
– О, не бери в голову, – Владислав небрежно его перебил. – Господь сотворил женщин для того, чтобы они перечили нам.
– Философия жизни? – горько усмехнулся охотник.
– Скорее алкоголь! Присоединяйся, – он указал на второй бокал, в котором уже плескалась янтарная жидкость. Залпом осушив его, Ван Хелсинг наполнил еще один. – Знаешь, чем прекрасен бурбон, Гэбриэл? – невозмутимо продолжил Дракула, будто только и ждал слушателя. – Тем, что он гасит огонь в наших душах, топит горечь отчаяния. Когда люди пьют вместе, они усиливают то общее, что их связывает. Так и с нами, только нас связывает нечто большее, чем любовь к хорошим напиткам: общая ненависть и война и, разумеется, женщины, а бурбон – это отдушина, преображающая нашу ночь. Он примиряет нас с собой и дает силы жить и надеяться. Мы испытываем радость, заново узнавая друг друга и примиряясь с собственными демонами. Пить по другой причине, как по мне, просто глупо. А одиночные возлияния, вообще, сравнимы с изменой отечеству. Кто пьет один, чокается с Люцифером, а я итак отдал ему все, чем обладал. Так что я рад твоему приходу, – Владислав поднял бокал.
Искусство распития горячительных напитков граф усвоил еще в смертной жизни. Притворяться подшофе, чтобы узнать желаемое – трюк простой и действенный. Через три бокала они смогли прийти к соглашению, но вот искренней беседы у них не получалось. Пустяковый разговор сменился тишиной, ставшей предвестницей напряженного молчания. Прочесть мысли Ван Хелсинга у Дракулы не получалось, годы охоты научили первого защите от ментальных атак, которая не слабела даже под натиском алкоголя, а приподнять завесу тайн, которые с каждым днем тяготили его все больше, по собственной воле охотник не желал.
– Я думал, что вампиры не могут употреблять человеческую пищу, – произнес охотник, наблюдая за тем, как Владислав осушил еще один стакан. – Когда Селин попробовала абсент, она едва смогла оставаться в сознании.