В ту же секунду из-за огромных колонн, окруживших зал подобно каменным стражам, появились девять сокрытых в длиннополых плащах силуэтов. Лишенные сущностей высшие убийцы Теней, бессмертные палачи, чьи тела стали прибежищем тем, чьи души сумели выбраться из огня преисподней по зову древних. То были не простые вампиры, то были исполнители воли совета Черной Вуали. Древние стражники, при виде которых Селин покорно отступила назад, страшась лишний раз посмотреть на них. Схватив охотника, они потащили его в подземные казематы.
— Постойте! — окликнул их Виктор, поднимаясь со своего трона. — Пора и мне навестить наших пленников, я думаю, они уже заждались меня и готовы к переговорам.
========== Любовь или долг ==========
В серебряной тюрьме Анна перенесла все страдания, которые могут перенести узники, попавшие в преисподнюю и забытые там, в одном из темных подземелий. Шаткое перемирие, заключенное с вампиром, принесло лишь временное облегчение, но сводивший с ума голод разрушал все мосты и вновь ввергал ее бездну страха и боли. Она страдала от каждой минуты, проведенной в этом беспробудном мраке, и поэтому начинала считать каждый час этого вынужденного плена за день, а день за год, абсолютно утратив ощущение времени. Граф, как мог, пытался отвлечь ее от тяжких мыслей, рассказывая некоторые небылицы из своей смертной жизни, но в эти моменты внимание девушки было рассеянным, а иной раз и вовсе отсутствующим, ибо принцесса, не привыкшая к подобным лишениям, начинала чувствовать себя погребенной в этих мрачных стенах, лишенных малейшего проблеска света, будто в сырой могиле. Порой казалось, что она уходила в себя настолько, что просто не слышала его, устремив пустой взгляд на холодную стену. Тогда граф просто прижимал девушку к своей груди, проникая в ее сознание, стараясь утихомирить ее мысли. Но с каждым разом делать это становилось все сложнее, ибо находящееся в преддверии безумия сознание выстраивало перед ним непроходимую стену, сломать которую он не решался, опасаясь ввергнуть несчастную еще в большую пучину отчаяния, ибо унесенный в вымышленный мир рассудок мог не вынести столкновения с жестокой реальностью.
К несчастью, их не посещали тюремщики, поэтому выторговать некоторые привилегии, положенные именитым узникам, не представлялось возможным. Даже крысы, облюбовавшие эту камеру, с недавнего времени начали обходить ее стороной, чувствуя опасность, исходившую от таинственных арестантов.
Виктор не просчитался: голод, страх и тьма сделали свое дело — Анна была на грани сумасшествия. Она взывала к своим врагам, молила графа подарить ей быструю смерть, проливала горькие слезы у него на плече, но все, казалось, были глухи к ее призывам. Поэтому, исчерпав все человеческие средства, принцесса обращалась к Богу. Она не знала, имели ли право подобные ей взывать к Всевышнему, но лучик надежды, все еще тлеющий в недрах ее сознания, отчаянно боролся с подобными сомнениями. В эти мгновения границы исчезали и все благочестивые мысли, которыми жил ее несчастный разум, придавленный тяжелым бременем горькой судьбы, оживляли ее душу и сердце; она вспоминала молитвы, которым ее учил церковный пастырь, и находила в них смысл, ранее сокрытый. Отныне эти нестройные четверостишия не были пустым набором слов — горе и страх придали им глубокое сакральное значение, хотя бы ненадолго приносившее покой ее душе. Она молилась не с усердием, а с неистовством, граничившим с религиозным фанатизмом, но в эти моменты даже Дракула старался не прерывать ход ее мыслей, сдерживая ехидные замечания.
Поначалу, молясь вслух, девушка пугалась собственного голоса: каждый звук, отражающийся от стен, казался ей чужим и неестественным, оттого она впадала в какое-то оцепенение при каждом произнесенном слове. В иные моменты ей даже приходили пугающие видения загубленного прошлого, воскресшего перед ее измученным взором, как горькая насмешка высших сил, но, несмотря на это, Анна продолжала вторить священные слова, надеясь, что Господь вернет ей свою милость. Однако жаркие молитвы не приносили желаемого результата, узники все равно оставались в тюрьме, тогда дух ее омрачался, а кровавая пелена слез застилала глаза.
В такие моменты она понимала, что ничто не может продолжаться вечно и искреннее, как ей казалось, благочестие сменялось злостью на Господа и на весь окружающий мир. Она извергала богохульства и проклятия, от которых даже Дракулу начинало колотить мелкой дрожью, смешанной с раздражением. Принцесса упорно твердила себе, что ненависть и интриги утопающих в крови вампиров низвергли ее в пучину этого ада. Она кляла Виктора, кляла Дракулу, кляла Мираксиса и всех старейшин, кляла всех вампиров, когда-либо ступавших по земле, она ненавидела даже Ван Хелсинга, о котором, к собственному стыду, почти не вспоминала до этого. Принцесса искренне желала смерти каждому из них, мысленно предавала их самым страшным пыткам, какие только могло нарисовать ей объятое безумием воображение, но ни одна казнь не казалась ей подходящей для этих чудовищ. Ибо смерть, какой бы мучительной она ни была, всегда приносила умиротворение, а они, все те, кто обрек ее на эти невыносимые страдания, не достойны смерти. Они должны гореть, вечность провести в огне! Но вскоре ярость сменилась обреченным оцепенением, в котором рождались мысли о самоубийстве, однако тот хрупкий остаток веры в высшую справедливость не позволял ей привести свой план в исполнение, а потому она начинала провоцировать Дракулу, искренне надеясь на то, что он сможет сделать то, на что у нее не хватало воли.
На шестой день исступление сменилось раскаянием с мучительной примесью стыда. Она боялась даже посмотреть на графа, мысленно прося у него прощения за то, что не сумела совладать со своими эмоциями, поддалась этому безумию, разрушила хрупкий мир, установившийся между ними. Негласно принцесса поклялась и себе, и ему в том, что никогда не позволит подобной слабости, никогда не сделает так, чтобы глаза врагов горели от превосходства. Девушка нашла некое утешение в этой мысли. Тогда все ее горести, все страдания, вся вереница призраков, которую они влачили за собой, казалось, растворились в темноте, уводя следом за собой ангела смерти, затеявшего эту бесчестную игру. В тот же миг она почувствовала, как вампир притянул ее к себе, накинув ей на плечи изодранный сюртук.
Граф все понимал, чувствовал ее обреченность и страх и ненавидел себя за то, что не мог облегчить ее страдания. В эти минуты он готов был отдать Виктору без остатка свою кровь, лишь бы освободить Анну, но старейшина, видимо, решил основательно их помучить. Он прекрасно понимал, что новообращенному вампиру, лишенному пищи, едва ли удастся протянуть и пару дней в голодной агонии, а потому затягивал с приходом, пытаясь сломить их волю. Виктор победил и упивался своей победой, наблюдая за страданиями несчастной девушки, заставляя графа в очередной раз пройти по замкнутому кругу и потерять самое дорогое свое сокровище.
— Прости меня! — прошептала Анна, коснувшись губами его шеи. — Будь мы на войне, меня бы давно расстреляли за то, что я пытаюсь посеять панику в рядах солдат.
— Именно поэтому женщин и не берут на войну! — еще тише ответил он, целуя ее в макушку.
— Не правда, бывали исключения!
— И многих, кроме Жанны Д’Арк, ты можешь назвать?
При всей своей простоте, ответить сходу на этот вопрос Анна не смогла. На ум приходили легендарные воительницы Древней Эллады, героини прочих мифических сказаний, не имеющих никакого отношения к реальной жизни, но ни одной исторической личности. В очередной раз вампир загнал ее в угол, а она не знала, что ему ответить, а потому ей не оставалось ничего, кроме как признать свое поражение и отступить, уводя его мысли в другом направлении.
— Я не хотела говорить тебе всех этих слов!
— Хотела… и говорила, — спокойно сказал он. — Более искренние проклятия в последний раз я слышал лишь при жизни! От собственного отца!
— Но почему ты не остановил меня?
— Убить единственного сокамерника и провести вечность в одиночестве в четырех стенах? Я не настолько глуп, — с шутливой улыбкой произнес он. — Ну а если серьезно, все узники проходят по одной и той же тропе. Поверь, я был на твоем месте, и не один раз.