- Вот что, Тарас, у меня к этим гражданам никаких претензий нет, так что я разрешаю им проезд через территорию Украины, а ты действуй, как тебе взбредет в голову. - после чего взял под козырёк и глумливо хохотнул - Гы-гы, покойничек.
Таможенник тут же удалился, а капитан взмолился:
- Звиняйте, товарищ полковник! Простите за ради Христа, отмените наказание и езжайте себе с Богом в свою Москву.
Я вышел из строя и суровым взглядом оглядел юных, но уже прытких и скорых на расправу ангелов. Девушки смотрели на меня невинными овечками, зато Мамонт ухмыльнулся, сделал руками пасы и, отменив свое магическое заклятье, сказал:
- Смотри мне, капитан, больше не шуткуй с москалями, а не то мой Дед Мороз снова вернётся в твои штаны.
Украинский пограничник облегчённо вздохнул и тоже куда-то умчался, даже не попрощавшись с нами, причём прямо в степь, за ближайшие строения, откуда очень скоро донеслись громкие звуки неизвестной мне природы, а затем сильно завоняло. Зажимая пальцами нос, я быстро затолкал Лику и Машу в джип, сел сам и мы поехали дальше. Алика, сидевшая позади, немедленно набросилась на Вагона и принялась ругать его за дурацкую шутку про бутерброды с салом. Её не хватило надолго и она, громко расхохотавшись, принялась вспоминать, как быстро менялся цвет лица украинского пограничника. Не проехали мы и двадцати километров, как нас остановил украинский гаишник. Тоже довольно толстый, но без усов и настроенный весьма решительно. Вагон открыл дверь и поднял вверх левую руку. Как только гаишник, мужчина лет сорока пяти на вид, открыл рот, он невозмутимо сказал:
- Начнешь до нас до***ваться, я опущу руку, и у тебя уже никогда не встанет. Понял?
Гаишник отпрянул от машины, и испуганно залопотал:
- Хлопцы, так я чо? Я ж ничого вам не делал. Езжайте себе с Богом в свою Россию.
Из этого короткого диалога мне сразу же стало ясно, что этот гаишник уже был предупрежден, что за типы едут в двух здоровенных чёрных джипах транзитом через самостийную Украину. Больше нас уже никто не останавливал и мы без каких-либо помех рано утром доехали до украинско-российской границы. С украинской стороны погранично-пропускной пункт, словно вымер, но дорога была свободна. На другой нас встречала толпа смеющихся российских пограничников. Они лениво осмотрели джипы, бегло просмотрели паспорта, удостоверения и сразу же стали интересоваться, что это ещё за Дед Мороз залетел в штаны капитану Тарасу Непейводе на сопредельной стороне и каких это бед он в них наделал. Мы свели всё к шутке и элементарному гипнозу, а Мамонт, который вышел слегка размяться из-за руля, высказался по этому поводу так:
- Нет, эти хохлы уже вконец задолбали. Блин, уже столько лет независимая страна, а ведут себя так, словно мы у них только вчера всё сало спёрли, и не отдаём. Ладно, парни, несите службу, а мы поехали, нам тоже пора на службу заступать.
Странно, я чуть больше месяца прожил в России, но проехав по территории чужой страны несколько сотен километров, стал считать себя русским. Наверное, ощущение России было вложено в меня на генетическом уровне, впиталось в меня с молоком матери, хотя та никогда не вспоминала о своей жизни на Земле. Вроде бы мы ехали среди точно таких же полей, а всё же казалось, что всё в России иное, даже запах, хотя иногда в машину пробивалась откровенная вонь, когда мы проезжали через некоторые населённые пункты. Ещё хуже стало тогда, когда в начале третьего часа пополудни, мы въехали в Москву. Кот жил с женой и дочерью в однокомнатной квартире в районе Капотни, в панельной многоэтажке, он ещё утром, уже находясь на российской территории, позвонил домой, поговорил с дочерью и сказал ей, когда мы приедем. Как только мы въехали во двор его дома, и вышли из машины, мне чуть было не сделалось дурно от удушливого, тяжелого, пропитанного нефтехимией смрада, на который почти не обращали внимания мои спутники.
Мы вошли в подъезд и поднялись по лестнице на третий этаж. Там нас уже ждали Лера, едва передвигавшаяся на костылях, и Маринка, маленькая, очаровательная малышка, дочь Виктора. Я уже знал, что Кот продал отличную двухкомнатную квартиру, чтобы оплатить операцию, которую его жене сделали в какой-то кремлевской больнице, но это не помогло. Девочка, державшая мать, бледную, измождённую тяжелой болезнью женщину, за руку, посмотрела на меня даже не просящим, а молящим взглядом и тихим пронзительным голоском, затаив дыхание, спросила: