— О том, что убить-то ее пытались до того, как она попала к Радову! — рявкнул Снегин. — Что-то она этакое узнала, от мужа, надо думать. Что-то, о чем знать ей не положено и с чем МНИМ ее из своих лап не выпустит!
Лицо Левы на мгновение застыло, и Снегин похвалил себя за догадливость. Пущенный им на авось шар лёг точно в лузу. Впрочем, так ли уж на авось? И что пользы ему от того, что он расколол Ященко, которого мог бы вообще не пускать в свою берлогу? Хотя, не пригласи он его, реакция МЦИМа была бы жестче и стремительней. Или он опять себя обманывает и пригласил Леву, чтобы было с кем словом перемолвиться? Может, и правда, пора линять отсюда в дальние страны, чтобы начать там все сызнова?..
— МЦИМ отпустит ее. Если она пообещает…
— Отпустит. Промыв мозги и поставив блок, — прервал Ященко Игорь Дмитриевич. — Уж мне-то, Лева, ты можешь не парить.
— Ну что ж, процедура эта не столь рискованная, как принято думать. Забыв о случившемся с ней в Питере, Эвридика будет счастливее, чем теперь. Ты выполнишь свои обязательства, получишь от клиента гонорар и обещанную помощь МЦИМа… Нет-нет, больше мне не наливай!
— Брось, Лева! Не серди меня. Ты что, и впрямь думал, будто я приму твое предложение? Достало, значит, мозгов вычислить, что Радов выйдет на меня, и не хватило сообразительности понять, что я не предам доверившегося мне человека? Лева, ты меня разочаровываешь!
— Ну вот, так хорошо начали, а ты опять в бутылку полез. Валера вот, друган твой, тоже ведь когда-то тянул против нас. Но сумел же пересмотреть свои взгляды! Признал ошибки и трудится на нас усердно, в славе и почете. Вот и ты мог бы…
— Брось, Лева. Давай-ка я тебе лучше веселую байку расскажу. В детстве вычитал, а поди ж ты, до сих пор помню. Убеждает монах-миссионер индейца отказаться от гнусной своей, порочной, ошибочной веры и принять христианство. Дескать, я тебя тогда и от пыток, и от сожжения на костре спасу, а после смерти попадешь ты в рай, где будешь вкушать вечное блаженство в кругу праведников. Упрямый же индеец, вместо того, чтобы восчувствовать и проникнуться, спрашивает: «А есть в раю испанцы?» — «Есть, — отвечает монах, — как не быть! Но только хорошие». Призадумался индеец и говорит: «Самые хорошие испанцы — дрянь люди! Не хочу с ними встречаться. Не надо мне вашего рая, лучше уж я в костре сгорю».
— И надо тебе гореть?
— Зазря бы не хотелось. А за дело — оно вроде и не обидно.
— Наливай, — решительно сказал Ященко, выколачивая из пачки очередную сигарету. — За тебя. За твою дурость. Нахальство. За бесстрашие твое. Если бы не такие сумасброды, остался бы я без работы, а моя семья без хлебушка с маслом. Ты хоть знаешь, что о тебе в нашей конторе легенды рассказывают?
— Знаю, — без улыбки ответил Снегин. — Знаю даже, что ты один из тех, кто их сочиняет. Это ты пустил утку, будто после моей смерти или исчезновения собранный мною на МЦИМ компромат попадет в средства массовой информации, в Интернет и еще бог весть куда?
— Нет, не я. А почему утку? Разве нет у тебя компромата?
— Есть, — с показной неохотой подтвердил Снегин, усиленно распускавший слухи об имевшихся у него документах, изобличавших будто бы МЦИМ во всех смертных грехах. — Ладно, Лева, чем перетряхивать старое белье, расскажи-ка мне лучше, что нового слышно у вас об ихтиандрах?
Глава 6
ЗАГОВОР ОБРЕЧЕННЫХ
Кто копает яму, тот упадет в нее; и кто разрушает ограду, того ужалит змей. Кто передвигает камни, тот может надсадить себя; и кто колет дрова, тот может подвергнуться опасности от них.
Перед свиданием со Снегиным у Радова должна была состояться еще одна встреча, плыть на которую ему не очень-то хотелось. Это было глупо, потому что сам же он ее и назначил, да и встретиться ему предстояло не с кем-нибудь, а с родной сестрой, заменившей Юрию Афанасьевичу родителей, погибших при аварии на Питерской АЭС, когда ему было чуть больше пяти лет.
Причина, по которой встречи с горячо любимой некогда сестрой доставляли Радову с годами все меньше и меньше удовольствия, заключалась в том, что Рита стала ихтиандром.
Подплыв к вделанному в гранитную набережную причальному кольцу, Юрий Афанасьевич взглянул на часы и убедился, что до появления Риты оставалось ещё двенадцать минут. Радов опустился на дно, и его черный гидрокостюм слился с придонным илом, так что обнаружить затаившегося шаркмена можно было только с помощью громоздкого инфравизора, имевшегося далеко не на каждом полицейском скутере. Ну и, разумеется, посредством «ощущала» — благоприобретённого ихтиандрами чувства, позволявшего им ориентироваться под водой лучше самого опытного шаркмена. Именно для того, чтобы Рита «ощутила», что Радов один и не привел с собой «хвост», он и приплыл в назначенное место раньше положенного срока.
У ихтиандров, сотворенных МЦИМом из обычных людей, были все основания недолюбливать своих создателей, равно как и власти Питера, объявившие их некогда вне закона и охотившиеся за ними, как за бешеными псами. Официальной охоте положило конец публичное заявление мэра о том, что питерская колония ихтиандров перестала существовать, сделанное им после получения «Ультиматума Митрохина», подкрепленного рядом диверсий на подводных коммуникациях города, но кому, как не Радову, было знать, чего стоит подобное, сделанное скрепя сердце заявление? Рейды поисковиков по затопленным районам города прекратились, но неофициально премии за тела убитых ихтиандров выросли втрое, а за живых — впятеро, и попытки разжиться, занимаясь этим рискованым бизнесом, продолжались до начала «балтийского мора». Возобновились они после того, как Балтика очистилась от отравляющих веществ, по крайней мере так утверждала Рита, и у Радова не было оснований сомневаться в ее правдивости. Администрация Маринленда полагала, что слухи об ихтиандрах не способствуют привлечению туристов, мцимовцы стремились получить их для исследования в своих лабораториях, а городские власти. в чаянии подачек, рады были, буде представится случай услужить кормильцам.
Между тем четыре с половиной сотни ихтиандров вот уже больше двадцати лет плодились, мутировали и осваивали потихоньку ту часть затонувшего города, куда не добирались люди. А порой даже выживали из приглянувшихся им зданий всякий сброд, причем обращались с ним не менее жестоко, чем незадачливые охотники за головами с самими ихтиандрами.
С задачей создания новой расы — антропоморфных амфибий — сотрудники разбросанных по всей планете специализированных Медицинских центров справились успешно. Просчет их заключался в том, что ихтиандры, предназначенные для прокладки и обслуживания подводных кабелей и трубопроводов, создания нефтедобывающих комбинатов, рыбоводческих ферм и сельскохозяйственных комплексов на дне морей, сочли нецелесообразным претворять в жизнь чьи-то долгоиграющие планы. Их цивилизация — Радов не боялся этого громкого слова — пошла своим собственным путем, однако выяснилось это слишком поздно и явилось одной из причин принятия Цюрихской международной конвенции, запретившей любые эксперименты по созданию паралюдей.
Ихтиандры не пожелали играть роль, отведенную им людьми, и жестоко поплатились за это. По одним сведениям, число их колоний сократилось до трех: в затонувшем Питере, в районе Бейра — в Мозамбикском проливе и Монтевидео — в водах залива Ла-Плата. По другим — больше, ведь первоначально число колоний доходило до полусотни, ибо создание ихтиандров одно время казалось делом сверхприбыльным и сверхзаманчивым, особенно после того, как освоение Солнечной системы в обозримом будущем было признано нерентабельным и глобальные космические программы начали сворачивать даже в США и Китае. После разразившегося с ихтиандрами скандала кое-кто из метабиологов утверждал, что они готовили в своих лабораториях всего лишь супершаркменов, но эксперименты вышли из-под контроля. Кое-кто говорил, что идею создания паралюдей дискредитировали нетерпеливые заказчики, вынудившие ученых использовать в массовом производстве неапробированную технологию изменения генной структуры.