Я почувствовал лёгкое, почти невесомое прикосновение к плечу. Словно на него села большая сухая бабочка. Но я знал, что это не бабочка. Это мой костяной фамильяр, который решил, что сейчас самое время для пантомимы.
Нюхль, невидимый для всех, кроме меня, уцепился своими маленькими костяными лапками за воротник моего халата и принялся с силой тянуть меня за мочку уха, отчаянно указывая второй когтистой лапкой на потолок.
Он все не успокаивался и хотел показать мне пациента.
— Говорит, что вы единственный, кто её понимает, — продолжал Сомов. — Даже намекнула, что может пожаловаться мужу, если мы пришлём к ней кого-то другого. А нам сейчас конфликт с главным спонсором совершенно не нужен.
Я попытался незаметно смахнуть фамильяра, делая вид, что поправляю воротник. Нюхль, проявив чудеса акробатики, увернулся и перепрыгнул на другое плечо.
— Она даже Морозову звонила, — Сомов наконец обернулся ко мне. — Лично требовала, чтобы вас назначили её лечащим врачом. Знаете, что он мне сказал? «Если Пирогов так нравится пациентам, значит, он делает что-то правильно. Выполняйте».
— Угу, — ответил я, наблюдая, как Нюхль перешёл к следующему акту. Он картинно схватился за своё несуществующее горло, его челюсть отвисла, а зелёные огоньки в глазницах начали медленно тускнеть, изображая предсмертные конвульсии.
Я мысленно аплодировал его актёрскому таланту, одновременно проклиная его на всех известных мне мёртвых языках. Он не просто показывал. Он кричал мне без слов: «Там, наверху, умирает! А ты идёшь к этой симулянтке!»
— Десять минут твой умирающий подождать не может? — шикнул я на него. — Сейчас отделаюсь от них и пойдём!
Нюхль на мгновение замер, прекратив свою пантомиму. Его зелёные огоньки задумчиво моргнули. Он словно прислушался к чему-то далёкому, оценил ситуацию, а затем… уверенно закивал головой. Мол, да, хозяин, минут десять-пятнадцать у нас в запасе есть.
— Вы меня вообще слушаете, Пирогов? — Сомов остановился так резко, что я едва не врезался в него.
— Да, конечно, — я быстро вернулся к сути разговора. — Золотова. Требует меня. Звонила Морозову. Уже рассказывает о новой жалобе.
— Именно! — Сомов разочарованно покачал головой. — Теперь у неё мигрирующие боли в сердце. Вчера кололо слева, сегодня, видите ли, справа, а завтра, я не удивлюсь, если заболит где-нибудь в пятке. И знаете, что? Она уверена, что это редчайшее заболевание, о котором она прочитала в каком-то дурацком дамском журнале. Идите, Пирогов. И сделайте что-нибудь.
Палата Золотовой утопала в цветах.
Огромные букеты роз стояли в хрустальных вазах, их сладкий аромат смешивался с запахом дорогих французских духов. На прикроватном столике, рядом с модным журналом, стояла тарелка с нетронутыми пирожными и ведёрко со льдом, в котором охлаждалась бутылка шампанского.
Больничная палата? Нет. Будуар скучающей аристократки, которая нашла себе новую, увлекательную игру — игру в «загадочную болезнь».
Елизавета Золотова лежала на кровати в пеньюаре цвета слоновой кости, листая глянцевые страницы.
— Доктор Пирогов! Наконец-то! — она отбросила журнал и театрально всплеснула руками. — Я знала, что вы придёте! Я чувствовала! Эти другие врачи… они совершенно меня не понимают! Они видят только анализы, а не мою тонкую, страдающую душу!
Я активировал некро-зрение.
Её Жива сияла ровным, здоровым, почти наглым светом. Никаких отклонений. Разве что лёгкое, едва заметное помутнение в районе печени — последствия вчерашней бутылки шампанского, не иначе.
— После вашей терапии мне стало гораздо лучше, — продолжала она, — но появились новые, ужасные симптомы! Сердце колет то тут, то там, особенно когда я смотрю грустные фильмы! А вчера, представляете, у меня случилась одышка, когда я пыталась выбрать между двумя бриллиантовыми колье! Это же верный признак сердечной недостаточности!
Она продолжала перечислять свои «симптомы» — от мнимой аритмии до воображаемой одышки после подъёма с кровати. Я кивал, делая вид, что внимательно слушаю и глубоко сопереживаю, пока Нюхль, невидимый и неугомонный, не начал новое представление.
Он снова показал наверх, отчаянно замахал всеми четырьмя конечностями и с драматическим стуком рухнул «замертво» на шёлковую подушку, изображая самую мучительную агонию, на которую был способен скелет ящерицы.
И тут меня осенило. Мне нужно было убрать её из палаты. Под любым предлогом. Мне нужно было наверх.