Обтянутая черной кожей рукоять кинжала Натайры грубым образом, как оплошность, нарушала совершенство бело-красного узора и, казалось, завидовала его красоте.
Мне стало жарко, и мир вокруг меня начал вращаться. Я вытерла пот со лба, прежде чем дрожащими пальцами дотронуться до оружия. Холодная и жесткая черная кожа прижалась к моей ладони, когда я сомкнула кулак вокруг рукояти и медленно начала вытаскивать кинжал. Я словно издалека видела, как из раны льется свежая кровь. Когда я уже полностью держала оружие в своей руке, мне показалось, что само солнце подарило цветам свои лучи, и никогда раньше красный цвет не выглядел таким совершенным. Красный, как кровь.
Кинжал небрежно упал на землю, так как мир вокруг меня начал вращаться все быстрее и быстрее, и темнота поглотила меня.
Птицы щебетали, когда я проснулась. Моя голова покоилась на груди Пейтона, а его дыхание щекотало мою щеку. С трудом я открыла глаза, моргнув несколько раз от яркого света стоящего высоко в небе солнца.
Только сейчас я заметила, что мы сидим на лошади. Мои руки и ноги налились свинцом, и я чувствовала себя так, словно меня сбил автобус. Много раз.
– Где мы? – хрипло спросила я.
– Я отвезу тебя к хижине, о которой ты мне говорила. Хижине у озера Даич, – объяснил он мне.
– К хижине? – мне было сложно следовать за ходом его мысли. Хижина на озере Даич находилась не менее чем в двух днях пути. Как долго я была без сознания? И что, черт возьми, случилось с Ванорой?
Прежде чем я успела спросить об этом Пейтона, он начал рассказывать.
– Я был прав, – сказал он мне.
– Что? В чем? – я действительно была не в настроении догадываться о чем-то.
– Ты странная. Когда ты опустилась на колени рядом с ведьмой, ты, похоже, не замечала ни меня, ни чего-либо еще. Но идея с кинжалом была хороша. Кровь Ваноры осталась на лезвии. Я завернул его и взял с собой.
Он похлопал ладонью по седельной сумке, прежде чем продолжить разговор.
– А теперь я отвезу тебя домой, потому что я все отчетливее ощущаю перемены в себе. Пора тебе покинуть меня.
Больше всего мне хотелось возразить ему, заверить его, что я его не брошу. Потому что я не собиралась уходить. Не хотела оставлять его одного в самые мрачные годы его жизни. Но я должна была, потому что не осталась бы в живых двести семьдесят лет, не смогла бы быть рядом с ним всегда. Единственное, что мне оставалось – это надежда снова увидеть его в моем времени. При условии, что проклятие Натайры не убьет его.
– Я люблю тебя, Пейтон, – заверила я его. – И всегда буду любить, и если бы я могла остаться с тобой, то…
– Сэм, mo luaidh, успокойся. Ты же сама сказала, что тебе здесь не место. Завтра к этому времени мы уже доберемся до хижины, а до тех пор я хочу быть с тобой. Небо послало тебя мне, чтобы я мог вынести свою участь, а потому давай не оглядываться назад и не тратить времени зря.
– Но, Пейтон, если бы ты знал, что я сделала, то…
– Нет, Сэм. Не важно, что ты сделала, и не важно, что сделал я. Вина и ненависть не смогут затмить единственное, что у меня осталось. С тех пор, как я наблюдал за тобой во время купания, ты не выходила у меня из головы, – признался он.
Я проглотила слезы, борясь с комом в горле, прежде чем до меня дошло содержание его слов.
– Наблюдал? – спросила я обескураженно. – Ты же должен был смотреть в сторону!
Пейтон рассмеялся, и этот звук заставил мое сердце биться быстрее.
– Как я мог не смотреть, когда передо мной в лунном свете купается самая красивая девушка в мире? Кроме того, ты так тяжело дышала, что я боялся, что ты утонешь.
– Ну конечно, это все оправдывает, – с наигранным возмущением воскликнула я.
– Да, любовь оправдывает все, – сказал он. А потом поцеловал меня.
Мы быстро продвигались на север. На этот раз на нашем пути не было никаких препятствий и ничто не задерживало нас. И при этом задержка меня бы не опечалила. Страх перед камнем рос с каждым километром, а также страх перед тем, что ожидало меня в моем времени. Был ли хоть какой-нибудь путь назад? Был ли жив Пейтон или, может быть, я опоздала?
Я не обращала внимание на красоту пейзажа, который окружал нас, и только общество Пейтона отвлекало меня от моих мрачных мыслей. Было больно знать, как изменят его следующие столетия. Его взгляд был открытым, а смех – искренним, но время и проклятие отнимут у него это. Стоило мне впустить в свое сердце этого Пейтона, я уже не чувствовала, что предаю Пейтона настоящего. На самом деле все было очень просто: Пейтон Маклин держал мое сердце в своих руках – все это время.