После того как он ушел, я остался один в доме своего дядюшки и испытал странное спокойствие. Я надел лучшую одежду, купленную на остатки прибыли от моей сделки и лишь слегка запачканную. Затем напялил на голову широкополую шляпу с загнутыми полями и повесил на пояс меч Катерины. Возможно, именно он вовлек меня во все эти неприятности, но я верил, что клинок еще способен помочь мне в трудную минуту.
Когда послышался громкий стук в дверь, я занял удобную позицию на верхней ступеньке лестницы и закричал:
— Не заперто, Градениго!
На пороге показалась огромная коренастая фигура шефа «властелинов ночи». Он с шумом распахнул двустворчатые двери дома моего дядюшки, посмотрел вверх, и его красные толстые губы скривились в снисходительной ухмылке. Мне было приятно видеть, что его нос еще несет на себе следы нашей последней стычки.
— Так-так, Джулиани, я должен был догадаться, что ты хорошо подготовишься к встрече со мной. Может, сдашься без боя?
— И умру с ножом в спине, как тот ассасин из Далмации?
Свинячьи глазки Градениго сузились, когда он понял, как много я знаю о его преступных делах. Я решил выложить еще несколько важных карт.
— Да, мне известно о нем практически все, как, впрочем, и о смерти ди Бетто. Даже то, как вы уговорили его дать показания против меня, а потом убрали с дороги как ненужного свидетеля. Неужели мои планы фальсификации выборов оказались настолько опасными, что вы решили убить этих людей?
Градениго медленно приближался к нижней ступеньке лестницы, а я по-прежнему смотрел на него сверху. Однако мои последние слова заставили его остановиться. Толстые губы снова растянулись в едкой ухмылке, а из груди послышалось какое-то утробное бульканье. Как это ни странно, но он смеялся.
— Ты что, Джулиани, действительно считаешь себя важной персоной в этой игре? Не обольщайся. Ты был просто орудием, которое использовали и выбросили за ненадобностью. Ты был нужен нам, чтобы втянуть Лазари в крупный скандал, а потом объяснить народу обстоятельства его гибели. Ни ты, ни ди Бетто, ни даже наш ассасин не имели для нас абсолютно никакого значения.
Мое сердце сжалось от боли. Именно этого я с самого начала боялся больше всего. И хотя долго тешил себя мыслью, что вся эта интрига задумана с целью устранить меня, глубоко в душе подозревал — главной мишенью игры был Доменико Лазари. Он нажил себе сильных врагов в высших кругах общества, и в особенности в лице человека, который уже видел себя новым дожем, — Джираломо Фанези. И у меня не было абсолютно никакой возможности доказать свою невиновность по сравнению со столь высокопоставленными заговорщиками. Именно поэтому я послал Маламокко в Совет сорока, поручив ему передать им документ с фальшивыми показаниями против Фанези. Я развил там версию о том, будто он дал мне крупную взятку с целью фальсификации выборов. Якобы ловкий Маламокко должен был вынуть из урны бюллетень с его именем и тем самым обеспечить победу. Разумеется, он будет все отрицать, но грязь все равно прилипнет к нему, в особенности наша, венецианская грязь, и ему уже вряд ли суждено хоть когда-нибудь стать дожем. Это был лучший выход из моей почти безвыходной ситуации.
Градениго тем временем стал подниматься по ступенькам, а я благоразумно пятился, стремясь получить от него подтверждение своим последним догадкам. Я уже готовился проскользнуть на тайную лестницу, когда чья-то тонкая рука схватила меня за край одежды и потащила в спальню дяди. Сначала мне подумалось, что это Катерина, и я не мог понять, как она здесь оказалась и как мне теперь вытащить ее отсюда. Но потом увидел Маламокко.
— Ты, идиот! Что ты здесь делаешь?
— Спасаю вашу шкуру, Баратьери, — улыбнулся он и, услышав тяжелые шаги на мраморной лестнице, быстро запер дверь спальни на деревянный засов и прислонился к ней спиной.
Я схватил его за плечи и сильно встряхнул.
— Как ты мог подумать, что я намерен благородно и к тому же без особой надобности отдать свою жизнь? Какой в этом смысл? Я хорошо подготовил путь к отступлению, а ты, сопляк, пришел и все испортил. Что мне теперь делать?
Его лицо стало мертвенно-бледным, как апостольник на голове монахини, а глаза шныряли по этой западне, которую он устроил для нас обоих.