– Снадобье тут не поможет, надо кровь отворять, – неуверенно промолвил он.
– Ну так отворяй.
– Легко сказать, я раньше этого еще не делал никогда.
– Тогда откуда знаешь, что надо кровь пущать? И вообще, что ты в ранах понимаешь, дубина стоеросовая, тебе бы только языком трепать!
– Да уж знаю, на себе испробовал, – заверил Лысый. – В первый год, как я сбежал в казаки, меня татары так же в грудь стрелою ранили. Стрелу-то сразу вынули, но лихоманка все одно началась. Все думали, помру, даже отца Герасима позвали, чтоб грехи мне отпустил. Он-то мать Ивана и привел. Я помню, как Наталья этот вот кинжал, – Никита указал перстом на заветное оружие, – в рану мою сунула. Что было далее, не знаю, сомлел от боли. Потом уж мне казаки показали черной крови с полгоршка, из раны вытекшей.
– И помогло? – недоверчиво спросил Разгуляй.
– Живой, как видишь. Дня три еще болтался между жизнью и смертью, а затем на поправку пошел.
Митька обреченно махнул рукой, где, мол, наша не пропадала, и потянулся к смертоносному клинку, которому на этот раз предстояло изменить свое предназначение. С восторгом оглядев остро отточенное лезвие – казаку оружие, что девке дорогой наряд, хорунжий подал его Никите.
– Видать, и впрямь рискнуть придется, настоящего-то лекаря все одно не отыскать, – промолвил Лысый, как бы уговаривая самого себя, и распорядился: – Поворачивай Ивана на бок.
Хорунжий побледнел, но безропотно исполнил его приказ. Истово перекрестившись, новоявленный знахарь сунул в рану острие. Черная, с мертвецким духом кровь ударила ключом.
– Ты что, гад, делаешь? – с испугом воскликнул Разгуляй.
– Не каркай под руку, – осадил хорунжего Никита, еще глубже засовывая лезвие. – Лучше миску какую-нибудь дай, а то изгадим всю постель.
Родник кровавый вскоре иссяк, и лысый потянул кинжал обратно. Вслед за ним из раны показался какой-то склизкий шматок.
– А это что? – спросил дрожащим голосом Митяй.
Не удостоив хорунжего ответом, казачий лекарь вытянул напитанный кровью шелковый лоскут.
– Так и есть, клок рубахи стрела забила в рану. Выходит, мы не зря с тобой старались, негоже тряпке возле сердца быть.
– Нашел время шутковать, – сердито пробурчал Митяй, укладывая на спину едва живого друга.
– Погодь, надо еще рану завязать, – остановил его Никита.
Покончив с лекарскими делами, он облегченно вздохнул, утер вспотевший от усилий лоб и, подойдя к столу, выпил два ковша вина подряд.
– Надежда-то хоть есть, как думаешь, – на сей раз с уважением осведомился Митька.
– А что нам остается, кроме как надеяться на божью милость да молодость Ивана, – рассудительно изрек Никита, ложась на полюбившийся ему ковер.
Ох непросто, особенно впервой, человека убить, но чтобы вырвать его из лап костлявых смерти, еще большая сноровка да отвага требуются, и эскулапа труд нисколь не легче и не менее почетен, чем воина ратный труд.
Казаку негоже слова на ветер бросать. Дав обещание не помирать, Еленку не увидев, Княжич выполнил его и выжил. Впрочем, знай, Иван, какой их будет встреча, может, предпочел бы и остаться в родной земле, на высоком Донском берегу, рядом с мамой и Герасимом.
Вопреки своим беспечным намерениям, исхудавший, бледный, как мертвец, хоперский есаул смог подняться только через две недели. Опираясь на Митькино плечо, он первым делом подошел к окну.
– Слава богу, снега нет, может быть, еще успею.
– Дался тебе этот снег. Даже в бреду горячечном вспоминал о нем. Выпадет, куда он денется, – брюзгливо вымолвил хорунжий.
– Новосильцев обещал меня ждать лишь до первых холодов в городишке маленьком, что недалеко от Москвы, Дмитров прозывается.
– Тогда все ясно, – вмешался в разговор возившийся с печкой Никита, и недовольно засопел.
– Завтра выезжаем. И не спорь со мной, коль не хочешь – можешь дома оставаться, – враз окрепшим голосом распорядился Княжич.
– А я разве что сказал, я согласен. По мне, так лучше на себе тебя тащить к литвинке, чем смотреть, как ты, еще от раны не поправившись, от любви начал сохнуть. Будь она неладна, эта ваша любовь.
Остаток дня казаки скоротали, готовясь в предстоящий дальний путь. Сызмальства привычные, но всегда волнующие предпоходные хлопоты, окончательно оживили Ваньку. К вечеру он совсем расходился, даже сам почистил пистолеты и отточил клинки. Разгуляй с Лунем остались ночевать у Княжича, а Лысый впервые за все время отправился восвояси.
– Пойду, погляжу, что в избе моей творится, почитай, уж две недели дома не был. Хоть окна с дверью заколочу. По всему видать, нескоро возвернемся, – лихо подмигнув товарищам, Никита неожиданно добавил: – И вообще, вернемся ли, как-то встретит вольных воинов Грозныйцарь.