К зеркалу Вера подошла. И тягучи мгновения те были. Завыла, зеркало со стены сорвала, об пол разбила.
— Это в двадцать-то четыре года!.. Уходил, черт… Ни дна, ни покрышки, окаянный, болячка пьяная! Или заразил? Или заразил?.. Нет-нет… В те поры в Заречье была… Или раньше? Нет-нет! И лекарь сказал… Матерь Пречистая!
По комнате, руки сжимая, заходила-забегала; стекла под ногами трещат-шуршат.
— А! Зеркало разбилось. То к покойнику. Что ж. Поскорей бы. И то хлеб. Ха-ха.
Мамка с ребенком вошла.
— Пошла ты к черту — к дьяволу! Места вам мало в мезонине…
Двое детей у Веры от Федора.
Могучая зима бесстрастно-холодная, подобная смерти, не шумя, клеит мертвые кристаллы свои. Галки, вороны, черные птицы белой зимы, тоскливо-бездумно кричат над жильем людей.
Полдень, мертво-белым сияющий.
Невдалеке от Лазарева, путем ему ведомым, пробирался, людям на глаза не попадаясь, Гедеон Рябошапка; ранее мещанин близкого уездного города, ныне лишенный всех прав. Так сказали судившие его.
Идет Гедеон Рябошапка к нужному человечку. Идет-пробирается, таясь: все прочие люди не нужны ему и опасны.
Полдень, мертво-белым сияющий.
Идет-спешит от попа Ивана Вера Тараканова. Ныне менее злобы на желтом лице ее. По селу идет бормочет, рукой на ходу по-солдатски машет.
— Не отвертишься, болячка пьяная… Господи благослови.
Не боится Вера страшной башни. Тут бы прошла в старые ворота.
— Авось не пришибет…
Но замело. Увязнешь. Вон где теперь дорогу наездили.
— Черти заячьи…
И шла, ругаясь. Двое навстречу прошли. Шапки сняли. И разминулись; не поклонилась мужикам.
— Что я им, чертям косолапым, за помещица далась… Нет! Дудки. Дело сделаю — завтра из норы этой вон. Осточертело.
Двор пустынный. Большой он теперь, как поле. И бесцельно с тем вон полем сливается. Разрушен замысел графский.
— Стой-стой! Михайла! Митрофан, что ли? Ишь обмотался! Не признать. Сани готовь. Сани готовь… Что?.. Нет! Нет! Те, большие, ковровые. — И голос сбавила. Себе лишь шепчет к крыльцу идя: — Поваляйся в санках последний разочек. Чай, сидеть-то невмочь, болячка проклятая.
Вот в дом вошла, дверями загрохотав. В дом ненавистный.
— Прочь, чертова кукла!
Мамку-дуру с обоими детьми прогнала. Идет-спешит туда. Минута. Другая. Из двери спальни, куда вошла, вылетел графин, упал-покатился. Старый желтый хрусталь крепок.
— Кой черт водку ему дал? Не говорила, что ли? Ну! Вставай-пошевеливайся, болячка пьяная. Чем стащить-то тебя гниль поганая. Ну, нет! Рук марать не стану. Знаю: задерешься, чертова сатана. Ну, уж от рук твоих, от поганых, подалее. Анка! Анка! Веревку давай… Что, дура? Ту самую. Барина твоего стащить.
И закинули. И тащили. На полу очнувшийся Федор отворачивал лицо свое от лившейся на него из кувшина воды; но ничком лежа, хлебал из грязной лужи. И скоро отрезвел. И сев посреди комнаты, и мокрыми руками оправляя мучительные два пластыря на лице своем, прохрипел:
— Что, ведьмы?
И стал икать, уставив свинцовые глаза в близкое, являвшее бесстрастную зиму окно.
— Водки. Ведьмы.
И неверной рукой прилеплял подмокший пластырь.
— Водки, черт? Водки? Одевайся, болячка чертова!.. Анка, одень его. Одень ты его, проклятого. Вон поддевка его висит. Не могу я. Рубль тебе дам, Анка, одень. Сюртук бы лучше… Где евонный сюртук? А, да ну!.. Эй, лучше не трожь! Эй лучше не трожь!..
— Водки.
— Цыц!
— Стаканчик. Тогда пойду. А куда идти?
— Венчаться поедешь. Вот куды. Венчаться.
— Ведьмы.
— Сам черт дурной. Анка, скорей.
Пара плохих лошадок тащила ковровые сани. С Анкой рядом сидя, морозно-предсмертно дремал Федор, выше шапки укрытый большой шубой. Ненавидящая своего мучителя Вера — напротив, на узком сидении.
— Затолкает там-то.
Мыслил Федор болящий, Федор пьяный:
— Ведьмы! Ведьмы!
И одним глазом видя ненавистную Веру — лисий мех-воротник лицо его больное греет, — дремлет Федор предсмертной дремотой и сам на себя дивится.
Вот, так недавно здоровое тело покрылось ненавистными язвами, лекарь, болван, черт знает чем лечит. А тот, приезжий, говорит:
— На Кавказ и не пить.
— Знаем мы!
— К церкови! К церкови! Куда еще? Заворачивай!
— Нет. Дальше езжай!.. Кататься хочу. Дальше езжай!.. Что?
Привстал. Бушует. Дальше проехали. Но пора. Но пора. Ждут там.