— Держи его! Держи!
Отец на своей паре едет. Страшными глазами смотрит. Вскрикнул губернатор. Проснулся. Во все глаза глядит. Рукой кудри ворошит. Огляделся. На Семена уставился.
— Ты что, Сема, не спишь?
— Так.
— А сколько времени?
— Не знаю. Ночь еще.
— Макарка третьего дня часы купил. С цепочкой. Посмотреть?
— А тебе на что? Да они у него под подушкой. Разбудишь.
— Ничего.
Из-под одеяла выпрыгнул. К братниной кровати подошел-подбежал.
Важно разметавшись, спит на спине Макар, степенно похрапывает. Доримедонт часы за цепочку из-под подушки вытянул. Оборотив к лампадному огню, посмотрел. Легонько свистнул.
— У, рань какая! Спать. И ты спи, Сёма. Ты что не спишь по ночам?
— Так. Не спится. Да и ты не больно рассыпайся. Знаешь какой день. Пораньше встать надо. Помочь там. Или чего. Дела много.
— Ладно. А ты что, говорю, по ночам не спишь?
— Так. Не спится, говорю.
— А ты книжку возьми.
— Зачем? Какую книжку?
— А так. Живо уснешь. Плохая попадется, скучная, от скуки уснешь. А если интересная, замечтаешься, тоже не увидишь, как сон возьмет.
— Нет. Что книжка…
— Не нет. А когда у меня, в Москве, сон очень плох был, я всегда с книжкой. А ты что? Боишься, что ли? Так ты не бойся. С сегодняшнего дня бояться нечего. На то он и сороковой день. Мытарства кончаются. Душе свобода. А папаша в ночь скончался. Теперь как раз. Ты бы…
И оборвал нить слов своих Доримедонт. Макар на кровати своей заворчал непонятное. Голос-говор злой. Голову с подушки приподнял. Глаза закрыты. Лицо круглое. Со сна красное. Нос красивый, отцовский, с круглой горбинкой, ноздри раздувает. Открыл глаза Макар. И сразу они, как птичьи глаза, по комнате забегали. Будто и не спал. А по тихой комнате лампадный свет, как загнанный зверек, бегает. Оживет — все кругом обежит. Замрет — где-то за углами таится.
— Это вы, что ли, тут разговариваете?
Голос Макара громкий, не ночной. Под подушкой пошарил. Часы поймал. К уху приложил. Вглядывается. На лампадку на вздрагивающую сердитые взгляды мечет.
— Дормидоша! Дормидоша! Не спишь?
— Чего тебе?
— Лампадку поправь. Еще погаснет, опять навоняет. Чего эта дурра Домна смотрит. Или загаси, что ли.
— Сейчас. Зачем гасить.
Взвизгнула койка. Выпрыгнул Доримедонт. Босыми ногами в пол бьет. Зашипело, затрещало. Вот ровным огнем лампадка поет, святые иконы радует. И стенам приятно. Доримедонт опять под одеялом. Ново-старый сон предвкушает, обожженные пальцы наскоро слюнит.
А Макару спать расхотелось.
— А Сема спит? Ты, Сема, спишь?
А сам волосы приглаживает. Волосы светлые-светлые. Как спелый овес. Причесываются-припомаживаются они бабочкой. Такая мода. За ночь, за сон бабочка чуть растрепалась. Будто побывала в ладонях у детей. Макару досадно, что нет зеркала. Встать лень. Дормидоше сказать стыдно. Приглаживает. А тут Семен говорит. Тихо так;
— Не сплю. Не спится мне.
— Вы о чем разговаривали? И чего по ночам болтаете? А, может, интересное что? Про тетю Сашу?
— Нет. Так.
— Мы про сороковой день.
— Что про сороковой день?
— Тоска. Вот что.
Это Семен.
— Какая тоска? Очень вы папашу любили! Знаем.
— Да мы не про то.
Это Доримедонт. И голос его сонно-далек. А Макар говорит:
— Вот что. Когда же завещание? Ты, Сема, вчера с Рожновым говорил. Чего тянете? Мне Михайлов вчера говорил: вы, говорит, затянули. Так, говорит, нельзя.
— Нет. Ничего. Успеем.
Это Семен. И в бессонном голосе его злоба. Чуть.
Но Макар не знает красоты напевов души. Он слышит слова. Но Макар не только слышит слова. Он их видит. Видит написанными на бумаге. У Макара хороший почерк. Отставая от товарищей в науках, как и братья, в Москве он удивлял всех способностью выводить буквы почти с правильностью чертежника, но быстро. Буквы отдельно. Четко, красиво. Штрих и нажим — все на месте. И всем братьям приятно, что Макар такой искусник.
Макару захотелось опять спать. Повернувшись лицом к стене, пробормотал:
— Что же вы? Спите, что ли?
Лампадой успокоенные, стены молчали, впитывая в себя притворно-искреннюю тихость Семена и настоящий сон Доримедонта. Сон-грезу.
Между сном и сном скучно стало Макару. Злят его братья. Без него о своем, о глупом разговаривают.
— А ну их.
И сразу уснул. Уж храпит.
Дремлется Доримедонту. Павлиньи перья, на голове качаются. Вот по лестнице идет, по широкой. Сладко дремлется. Хорошо на койке. Мягко и не дует. Еще недавно целый год спал Доримедонт на полу. Был тюфячок жиденький. Кровать кому-то понадобилась. У него взяли. На место поставить забыли. Целый год так и спал. Не жаловался. А теперь койке тело радо. Сладко дремлется. Не сон еще. А так.