Деньги исчезли как дым, как утренний туман, то есть бесследно, завод разгромили поляки, и за кремлевской стеной, и в Думе, и в Белом Доме, и на Лубянке, и на Варварке высокопоставленные вкладчики-концессионеры начали валиться, как кегли, с инфарктами миокарда. У наиболее жизнеспособных началась паника. Зреет дикий скандал…
Существует, как минимум, две версии произошедшего.
По первой — сто миллионов долларов присвоил Алексей Николаевич Найденко, смотрящий Польши из Москвы, этот уркаган татуированный, ходячая Третьяковская галерея… Развел, небось, ненавистное ему государство, слил, как положено, четверть в свой воровской общак и, сымитировав похищение племянницы и свою смерть, свалил куда подальше.
По второй — деньги находятся у Сухого. Версия интересная, хотя и довольно усложненная. Подробности таковы: так уж вышло, что Сухарев не мог организовать производство «русского оргазма» в России — это было сделано в Польше, как в стране к Российской Федерации относительно близкой и спокойной. Но контроль над проектом попал в руки Найденко, давнего недруга Сухого. Пахан наверняка не знал, кто стоит за Заводным, иначе бы сценарий был совершенно иным. Коттон должен был проконтролировать прокрутку, денег, в дальнейшем подмяв под себя весь проект (так и планировалось в Москве), но Сухой, посчитав, что он в этом спектакле не статист, а главный режиссер, изменил сценарий, сделав упреждающий ход: вступил в сговор с поляками, отдал им на разгром собственное производство в Малкиня (слава польской полиции!), преспокойно забрал деньги (мол, поляки, сволочи такие, себе забрали!), после чего исчез сам. А чтобы держать ненавистного вора в законе на коротком поводке, похитил его племянницу: мол, только пикни…
Хотя с тем же успехом в сговор с польскими спецслужбами мог вступить и Коттон.
Так что задача такова: выяснить местоположение Коттона (если он до сих пор в России) и Сухого (тоже неизвестно где может быть этот негодяй), проследить связи, попытаться найти концы — деньги, возможное применение им…
Пока все.
— А если я откажусь? — Нечаев взглянул на собеседника откровенно неприязненно. — Если я и теперь не приму такого расклада?
— Не откажетесь, у вас вновь не остается другого выхода… Знаете, никто и никогда не действует самостоятельно, — негромко произнес собеседник, поднимаясь; несомненно, последнее утверждение претендовало на афоризм.
— Но если все-таки не соглашусь? Если захочу остаться самим собой? Что — опять на зону отправите? — Лютый позволил себе закурить.
— Не откажетесь, — любезно улыбнулся Прокурор, фраза эта прозвучала настолько снисходительно-уверенно, что собеседник не смог удержаться от естественного вопроса:
— Почему вы так думаете?
— Я уже все просчитал.
— За меня? — Максим нервно сбил сигаретный пепел мимо пепельницы.
— За вас, — ни единый мускул не дрогнул на лице высокопоставленного кремлевского чиновника.
— Но почему? — искренне возмутился Лютый. — Почему вы все за меня просчитали? Почему вы решаете, что я должен делать, а чего — нет? Почему вы программируете мои действия?
Прокурор снизошел до объяснений:
— Хотите аргументы? То есть — «почему?» Пожалуйста. — Закинув ногу за ногу, он небрежно поправил бриллиантовую заколку галстука и, прищурившись, взглянул не в лицо собеседника, а куда-то поверх его головы. — Я буду задавать вам вопросы, уже зная ответы: на все вопросы вы ответите однозначно «нет» — кроме трех последних. Так вот, — внезапно рука Прокурора, описав правильный полукруг, уперлась в невидимую пространственную точку, — вы ведь не бросите Наташу Найденко, говоря высоким штилем, на произвол судьбы? Вы ведь испытываете к ней… м-м-м… Полное безразличие, ничего общего не имеющее с отцовскими чувствами? Так ведь? Ах, нет?! Вы ведь не бесчувственный киборг, вроде моего подчиненного и вашего непосредственного начальника Рябины? Вы ведь переписывались с ней, будучи на зоне? Вы ведь спасли ее уже один раз? Вы ведь, Максим Александрович, в отличие от других, искренний гуманист, а не холодный, прожженный прагматик, как я?! Это я подхожу к жизни, к ее вопросам с калькулятором, штангенциркулем и логарифмической линейкой, а вы — иначе… Впрочем, по этому сценарию вы, Лютый, — говоривший сознательно назвал собеседника не по имени-отчеству, а по оперативному псевдониму, давая понять, что беседа переходит в русло чисто служебное, — вы, Лютый, должны видеть жизнь только в одном измерении: через оптический прицел снайперской винтовки. Как ни парадоксально, именно это позволит вам остаться самим собой… Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду — не так ли?