Новый, 1987 год встречаю в Геленджике в классическом одиночестве. Людмила уехала куда-то, Стасик утомился, где-то за час до полуночи уснул.
С соответствии с достигнутой договоренностью, Стас проведет свои каникулы со мной в Белореченске. Приехал от автобусом, а устроились мы в том самом двухкомнатном «люксе», что так любезно предоставил нам начальник ЖЭКа летом и в ноябре.
Неделя пролетела как один день. Сажаю сына в автобус, а на сердце тяжело…
Осложнились отношения с начальником отряда Митиным. Он уже не удовлетворен тем, что я делаю в соответствии со взятым на себя обязательством. Кроме того, на меня начинает «давит» замполит комендатуры. С первого января произошла реорганизация — обе комендатуры свели в одну. Новый «хозяин» потребовал от начальника ЖЭКа передать меня в распоряжение комендатуры для работы с «химиками». Дело в том, что обе инструкторские ставки — в комендатуре и в ЖЭКе — в распоряжении Арутюняна. В комендатуре работает Володя — тоже «химик». Я помогаю ему, чем могу: составляю необходимую документацию, привез из Геленджика грамоты, вымпелы и призы для награждения (у меня сохранился небольшой запас), необходимую литературу. Но начальник комендатуры хочет обменять Володю на меня. Симпат Арташесович, естественно, не хочет, справедливо опасаясь развала уже налаженной работы. Мне, конечно, это лестно, но подтверждается народная мудрость: «Паны дерутся — у мужиков чубы трещат». Видимо, желая добиться своего, мундироносное начальство создает мне «пресс». Кульминацией психологического давления стал немотивированный отказ в разрешении на выезд в выходные дни в Геленджик, к сыну.
Нервное напряжение столь велико, что на очередных занятиях с баскетболистами в арендованном школьном спортзале, мне изменяет выдержка. Со всей «дури» хватив свистком об пол, от чего он разлетелся вдребезги, выскакиваю на улицу. Но комплект неприятностей, выпавших на мою долю в это злополучный день, еще не полон. Вечером, по прибытии в комендатуру, я узнал, что дежуривший днем Нерсесян порвал в клочья мой «свободный график» и запретил дежурным выпускать меня утром на работу.
Возмущение и гнев, охватившие меня при этом сообщении, сменяются полной апатией. Я вспоминаю о данном Нарсесяну слове — ну что ж, теперь моя очередь.
Запираюсь в своей комнате и берусь за ручку. Через полчаса обещанная «оперу» записка на столе. Готово и письмо Симпату Арташесовичу. В этот конверт вложил кое-какие документы. Стучусь в 72 комнату — там живет слесарь-сантехник, работающий в ЖЭКе. Он едет на работу в 6 утра, так что во время утренней проверки его не будет. Стараясь выглядеть беспечным, прошу его утром передать конверт Арутюняну, мотивируя свою просьбу тем, что бумаги эти должны быть у начальника не позднее 8 утра, тогда как я задержусь в комендатуре. Убедившись в том, что Сергей ничего не заподозрил, иду к себе.
Прием «ударных» доз таблеток стал для меня вполне профессиональным занятием — не впервой. Но не в таких количествах. 32 таблетки этиминала натрия — это вам не фунт изюму! Поэтому приходится делать не одну паузу, заполняя из глотками крепкого холодного чая. Так что, глотая последнюю таблетку, я уже чувствую, как накатывается одуряющая волна тошнотворной сонливости.
Белый потолок, белая стена. Паутина никелированных трубок, проводов. Скашиваю глаза влево. Вот и она, родная! До боли знакомый предмет — штатив с капельницей. Розовая гибкая трубка тянется к моей руке. Вдоль кровати непонятные мне приборы. Слегка поворачиваю голову — у противоположной стены еще одна сверкающая белизной и никелем кровать. Она пуста. Пытаюсь сосредоточиться, вспомнить, где нахожусь, как сюда попал. Постепенно картина проясняется. Что же это — опять неудача? Но ведь не может быть такого! 32 таблетки этаминала натрия! Ведь скажи кому — не поверят! Да и хватиться меня могли не раньше, чем на утренней проверке… А за это время все лекарство давно всосалось в кровь.