Иду в свою комнату. Там уже стоит вторая кровать, на которой кто-то отдыхает.
Чувствую себя отвратительно. Кроме тошноты и головокружения ощущаю, как где-то в области сердца рождается острая боль. По временам она так сильна, что перехватывает дыхание. К вечеру начинаются судороги. Уже не знаю, что болит — то ли сердце, то ли почки или печень… Сосед — незнакомый мужчина лет сорока — всполошился. Спрашивает, не нужно ли кого позвать. Отрицательно качаю головой, изо всех сил терплю острую боль. По временам она буквально сворачивает меня в бараний рог. Лежать не могу — ищу для тела такое положение, в котором смогу сделать хоть полвздоха. Такое положение находится — высоко поднявшись на подушке, подложенной под спину, слегка поворачиваюсь вправо. Мука адская, но, как это ни странно, испытываю даже какое-то облегчение при мысли, что вот и пришла они долгожданная…
Однако, к утру боль отступает, и на утреннюю проверку выхожу без посторонней помощи. Дежурный зачитывает список идущих на этап в Крымск. Все свои вещи взять не могу. Решаю оставить часть одежды, а также краски и кое-какой, привезенный из дому, спортивный инвентарь в «каптерке». С собой беру самое необходимое.
Ночью подморозило, и вчерашняя слякоть превратилась в гололед. Шофер «ГАЗика» отказывается ехать и мелькает мысль о появившемся шансе «переиграть» решение администрации. Я уверен: белореченское начальство не знает, что меня отправляют в Крымск, а узнав, сделают все, чтобы оставить. Но часам к одиннадцати подтаяло, сопровождающий уговорил шофера и вот мы уже со скоростью, на отдельных участках обледенелой дороги, падающей километров до 20 в час, движемся в сторону Краснодара. Не знаю от чего, но боли возвращаются, хотя и более терпимые, чем ночью.
В Крымск приезжаем к вечеру. Нас встречают в спецкомендатуре, расположенной в светлом трехэтажном доме совсем недалеко от шоссе. Разбрасывают по отрядам. Я попадаю на второй этаж в 21 комнату. Здесь теснота — в отличие от Белореченской комендатуры, здание перенаселено. Кровати стоят в два яруса. В комнате, площадью не более 20 квадратных метров, десять кроватей, четыре из которых, расположенные по углам, двухъярусные. Еле хватает места для шкафа, в правой части которого висит одежда, а в левой хранятся продукты; четырех тумбочек и стола. Судя по всему, свободное место есть только на втором ярусе. Я объясняю старожилам комнаты, что после недельной голодовки, а главное, последствий отравления — наверх забраться не могу. Пока разрешают разместиться на одной из нижних коек, владелец которой уехал на несколько дней домой по семейным обстоятельствам.
Есть не могу и не хочу. Однако, от чая не отказываюсь. За столом ребята вводят меня в курс местных дел.
Оказывается, до недавнего времени здесь была, по их выражению, «не жизнь, а малина» (по сравнению с Белореченском и уж, конечно, зоной). Но недавно появился новый начальник — майор Сергеев. В недавнем прошлом подполковник, он стал жертвой собственного служебного рвения. Будучи начальником милиции всего Абинского района, он «тормознул» на шоссе, ведущее в Новороссийск, превысившее скорость такси и изъял права у шофера. На его беду такси мчалось к месту катастрофы теплохода «Адмирал Нахимов», имея на борту родственников кого-то из погибших. Таксист не растерялся и по приезде в Новороссийск пробился на прием к находившемуся здесь секретарю ЦК Алиеву. С Сергеева в момент слетела одна звездочка, а самого его направили начальником комендатуры. Следует ли удивляться, что Анатолий Гаврилович свирепствовал, вымещая свою обиду на «химиках», а подчас и на обслуживающем, так сказать, персонале… Мало того, что мужики по ничтожнейшему поводу лишались поездок домой на выходные и праздничные дни, но и количество проверок было произвольно увеличено. Кроме того, двери комендатуры в течение всего дня были заперты, не находящийся на работе народ даже в столовую выпускался только в определенное время не более чем на полчаса, да и то только после записи в соответствующий журнал. За последний месяц несколько человек отправили в зону и на «раскрутку».
Сведения эти подтверждали мое предположение о том, что меня сюда прислали для того, чтобы здесь как следует «прижали». Но ехал я сюда с твердым намерением «продолжать эти игры», как только представится возможность. Решил использовать для этого любой подвернувшийся под руку предмет в диапазоне от ножа до петли. Но, будучи человеком импульсивным, нуждающемся в определенной силы «толчке», решаю форсировать события, спровоцировав администрацию на какое-либо действие по отношению ко мне, могущее служить поводом для осуществления задуманного.