Конечно, это было сказано излишне громко — ведь отряд вступил в Керчь не один, а вместе с частями Красной Армии. Но люди в нем были отважные, и мы с Фроловым, не без улыбки прочитав радостную телеграмму, решили на месте посмотреть и оценить действия моряков. [62]
В тот же день после полудня я отправился на катере-охотнике в Керчь, захватив с собой группу работников политотдела.
В город прибыли дотемна и, соблюдая все меры предосторожности, чтобы в воде или на причале не наткнуться на мину, ошвартовались у полуразрушенного причала металлургического завода имени Войкова.
Путь в центр города, где расположилась наша комендатура, был довольно долгим. Мы шли по улицам группой человек в двадцать, выслав на всякий случай вперед патруль. Шли не торопясь, чтобы лучше ознакомиться с обстановкой.
В городе, казалось, полностью отсутствовали жители. Нас поразила тишина — будто не было здесь до войны стотысячного населения, будто не было бойкого и шумного города металлургов и рыбаков!
На пустынных улицах, где многие дома были разрушены бомбами и снарядами, иногда появлялись человеческие фигуры. Но, едва заметив нас, они скрывались. Пробовали окликнуть «беглецов», но остановить их не удавалось. Спустя некоторое время мы разобрались в причинах бегства прохожих: на стенах домов были расклеены печатные приказы немецкой комендатуры на русском языке. В них говорилось о запрещении появляться на улицах после 6 часов вечера, в противном случае — расстрел на месте. Запрещалось запирать калитки в воротах и двери в домах, что приравнивалось к укрывательству партизан. Нарушителям также грозил расстрел. Поэтому-то редкие встречные и бежали от нас, все еще не веря, что мы — свои.
Несколькими днями позже стало известно, как гитлеровцы вводили свой «новый порядок» в городе. Тысячи ни в чем не повинных граждан Керчи, в том числе женщины и дети, были расстреляны фашистскими извергами в Багеровском рву, невдалеке от города.
Уже совсем стемнело, когда мы добрались до большого трехэтажного дома на набережной в центре Керчи, где находились комиссар и начальник гарнизона. Из здания, где раньше размещался штаб КВМБ, недавно спешно ретировался штаб вражеских войск.
В гарнизоне все было в относительном порядке — посты расставлены, патрули разосланы. Вездесущие моряки-«снисовцы», подчиненные комиссара района СНИС Калинина раздобыли лошадей и на них успели объездить и осмотреть все близлежащие кварталы и окрестности города. При этом [63] захватили в плен двух вражеских солдат-пехотинцев, не успевших бежать вместе со своими частями.
О комиссаре Калинине и его «снисовцах» следует сказать несколько слов отдельно. Район СНИС влился в Керченскую базу вместе с другими частями бывшей Дунайской флотилии. «Мы — дунайцы», — с гордостью заявляли о себе моряки и носили бескозырки с надписью на ленте «Дунайская флотилия». На это у них были основания. Хотя флотилию и расформировали ввиду сложившейся на фронтах боевой обстановки, ее личный состав участвовал в жарких боях с врагом, она одна из первых приняла на себя вероломный удар немецко-фашистских войск и, отступая с боями, нанесла неприятелю немалый урон, сохранив при этом боеспособность.
Старший политрук Д. С. Калинин знал, что «снисовцы» на разбросанных по побережью постах (всего их было 10—12) несут не только службу наблюдения и связи, но и ведут непрерывную визуальную разведку моря и побережья. Постепенно бойцы стали заниматься разведкой не только на море, но и на суше. В СНИС появились лошади, до которых Калинин был большой охотник, потом седла. И вот оперативный отряд из 15—20 конников уже готов. Матрос в бескозырке — на коне и с автоматом! Это и продолжение традиций гражданской войны, и необходимость нынешнего времени... А главное — наладилась живая связь между постами СНИС, расположенными по берегу Таманского полуострова на протяжении около 200 километров, от мыса Пеклы на Азовском море до станицы Благовещенской на Черном. Улучшилась патрульная служба на местности, занимаемой Керченской базой.
Калинина я знал, как хорошо подготовленного политработника, инициативного и смелого. Это был молодой человек лет тридцати пяти, с открытым русским лицом. Из-под флотской фуражки слегка выбивался непокорный чуб — словом, лихой парень, готовый ринуться на любое опасное задание, и в то же время отзывчивый, добрый человек.
Тогда, 30 декабря 1941 года, находясь в только что освобожденной Керчи и получив подробную информацию от начальника штаба Студеничникова и комиссара СНИС Калинина я одобрил их действия и сообщил по радио контр-адмиралу Фролову, что все в порядке. Начальник гарнизона и комиссар находятся при исполнении служебных обязанностей, за успешно проведенный десант их необходимо представить к награде. [64]