Вечером мы с Ликаонским долго ходили по Биржевому скверу. Ликаонский, против обыкновения, расчувствовался. — «Что были бы мы без тебя, Левицкий?» — «Полно говорить вздор». - я доказал ему, что он мог бы заменить меня, и просил заменять, пока они остаются жить вместе Я сказал ему, что не буду приходить в эти залы, ненавистные мне. Он понимает это чувство.
28. Прощай, институт, убивавший умственную жизнь в сотнях молодых людей, рассылавший их по всей России омрачать умы, развращать сердца, юношей. — прощай, институт, голодом и деспотизмом отнимавший навек здоровье у всех тех, которые не могли примиряться с твоими принципами раболепства и обскурантизма. — прощай, институт, из которого выносили на кладбище всех, отваживавшихся протестовать против твоей гнусности. — прощай! Объявлено, что мы кончили курс, и через полчаса затворятся за мною навсегда твои двери, в которые уже не будут входить новые жертвы. — Половина двенадцатого.
Черкасов плакал, как ребенок. Стал говорить прощальный спич и зарыдал. — принимался продолжать спич, и не мог докончить. Поехал со мною, помогать мне расстановить книги. — Оставив его кончать это, съездил на урок к Илатонцеву. — «Почему не остаетесь обедать?» — Просил познакомить его с Ликаонским и Черкасовым. — Когда? — «Чего же лучше? Вы говорите, что они хотели обедать у вас, привозите их сюда». — Ликаонский уже пришел, когда я возвратился. Повез обоих к Илатонцеву. Понравились друг другу. — Проводив оттуда Ликаонского и Черкасова до института, в который не ступит нога моя, сделал покупки на завтра.
Пришедши домой, раздумывал несколько времени, о чем написать; для пробы Волгину. Решил: воспользоваться хламом, который набирал в период своей охоты изучать развитие русской мысли. — предмет, достойный изучения, нечего сказать. Но пусть Волгин увидит, что я тоже был и ученым, в самом пошлом смысле слова. Напишу о меценатстве Екатерины II. Хорошо по крайней мере тем, что забавно будет видеть, как станут беситься все наши прогрессисты. Я думаю, и добряк Рязанцев осудит за непочтительность. О, прогрессисты! Неужели в Лондоне серьезно принимают их за прогрессистов? Не верится.
29. Писал, пока пришли товарищи. Хозяйка заметила, что тесно в моей комнате и зале, очень любезно уступила и свою комнату, запрятавшись в кухню. Добрая старушка. Я пригласил ее к закуске. Не могла досыта надивиться тому, какие прекрасные и деликатные стали ныне молодые люди: собрались пировать, и не поют кабацких песен, не сквернословят, не буйствуют, ни один не напился допьяна. Правда, это еще новость. В институте, например, наш курс был первый такой. — Петров стал было щеголять бессмыслицею, которую воображает красным республиканством и даже коммунизмом. Надеялся на то, что некому оборвать его, когда я, по обязанности хозяина, должен быть деликатен. Ликаонский сказал: «Не удивляй нас; мы знаем, что во всех партиях есть пустозвоны. А лучше скажи нам, от кого Степка мог узнать, что записка об институте была написана Левицким?» — «От князя Вяземского. — отвечал Петров. — Ему была отдана Левицким, он и сказал Степке». — «Ой, от него ли узнал Степка? Не проболтался ли кто другой?» — «Из наших, сколько мне известно, никто не бывал тайком у Степки». - отвечал Петров. — «Можно было передать ему через Антошку. — с Антошкою кто-то чуть ли не перенюхивался». — Петров обиделся. Но я до сих пор не верю подозрению Ликаонского.