Кто бы это мог быть? Если свой, то почему не заходит? А если шпик...
Неясное чувство тревоги закрадывалось в душу. Кравчинский отошел от окна, взял одеяло, накинул на постель, где были разложены патроны и ядра. Затем, причесавшись, вышел из детской, закрыл на ключ дверь, спустился вниз. Неизвестный уже шел по двору. Уверенная походка, в руке небольшой дорожный саквояж. Это несколько успокоило Сергея. «Кто-то из знакомых Михаила Петровича, — подумал. — Шпики так не ходят...»
Тихо скрипнула ступенька веранды, в дверь постучали.
— День добрый, — мягким, приятным голосом поздоровался гость. — Туда ли я попал?
— А куда, собственно, вам нужно? — ответив на приветствие, спросил Сергей.
— Простите, я портной, женский портной. Госпожа Людмила просила меня зайти и дала этот адрес.
— Тогда верно, вы попали в ее дом. К сожалению, хозяев сейчас нет.
— Надеюсь, они скоро будут? Мне можно здесь подождать?
— Как вам сказать... Хозяева в отъезде, а я... Да вы присядьте.
Незнакомец поблагодарил, снял шляпу, сел. Кравчинский чувствовал на себе его пытливый взгляд.
— А вас легко узнать, — вдруг молвил гость.
Кравчинский оживился.
— Михаил Петрович говорил мне о вас, не удивляйтесь. Я — Павлик, никакой не портной. Михайло Павлик.
— Думаете, я вам так и поверил? — скупо улыбнулся Кравчинский. — Рад встрече.
Они пожали друг другу руки.
— Раздевайтесь, — предложил Сергей. — Будем полдничать. Я на минутку выбегу, приглашу Засулич и Любатович. Они на улице. Заметили у двора незнакомого человека и не решились войти.
— Так это я вынудил их ждать? — искренне пожалел Павлик.
Сергей вышел и вскоре возвратился с женщинами.
— Простите меня, — извинялся Михайло Павлик, — знал бы, что такие милые панночки торопятся сюда, подождал бы. Простите, прошу вас.
— Не стоит огорчаться, — ответила Ольга. Она развязывала узелок, выкладывала неприхотливую еду.
— Позвольте, я ведь тоже не с пустыми руками, — потянулся к саквояжу гость.
На столе появились солидный кусок ветчины, сыр, большая — домашней выпечки — буханка хлеба.
— Ого, да у нас сегодня по-праздничному! — обрадовался Кравчинский.
За столом разговор пошел живее. Новости из Галиции не менее интересовали и волновали Кравчинского, нежели петербургские или женевские.
— Когда-нибудь непременно побываю в вашей Гуцулии, Михайло, — говорил Сергей. — Давно мечтаю, да все никак не выпадает туда дорога. С Иваном Франко надо непременно познакомиться. Из того, что мне удалось здесь прочитать, видно — это же талантище!
— И не только в литературе, — добавил Павлик. — Франко в одинаковой мере занимают вопросы общественные, политические. Этого человека нельзя не знать.
— Вот соберусь и поеду к нему, — решительно сказал Кравчинский. — Чем прозябать в этом болоте, поеду... — И тут же сам себе возразил: — Впрочем, сначала туда, в Петербург, там сейчас плохо обстоят дела. У вас, в Галиции, как-то посвободнее. Журнал издаете, книги печатаете... Имеете легальные типографии. А там рот зажали настолько...
Павлик слушал внимательно. Большой бледный лоб покрылся легкой испариной, глаза пристально следили за собеседником.
— Это только кажется, что у нас мирно, — заметил он. — Нас с Иваном Яковлевичем уже дважды судили, запретили журнал. Не терпит правды панская власть, все равно, царская она или цесарская. Видимо, у нас не было еще столь сильных социальных потрясений, как в России, поэтому и наблюдается некоторый официальный либерализм. Но это не показательно, атаки на радикальное движение день ото дня усиливаются.
— Каково же противодействие? — спросил Кравчинский.
— Покамест пропаганда социалистических идей да отдельные выступления. Но это только начало. Нам надо завоевать на свою сторону массы и — главное — вырвать молодежь из-под блудливого влияния реакционеров типа ганкевичей, качал и им подобных. — Павлик сделал небольшую паузу и обратился к женщинам: — А почему вы, извините за банальный вопрос, так грустны?
— Радости мало, — вздохнула Ольга. — Неизвестность угнетает хуже каторги.
— Вера, кажется, от природы молчалива, — заметил Сергей. — Не так ли, Вера?
Засулич молча повела плечами.
— Вере Ивановне теперь можно молчать, — сказал Павлик. — Ее голос, прозвучавший однажды, ныне катится эхом по всей Европе... Весьма рад случаю познакомиться, — слегка поклонился.
После обеда пошли смотреть город. Ощущалось ласковое весеннее дыхание ветерка, доносившего с гор терпкий, щедро перемешанный с запахом талых снегов аромат первого цветения, студеной воды и далеких, поблескивающих под тучами ледников.