— Вы впервые в Женеве? — спросила Павлика Ольга.
— Нет, бывал уже, но недолго, — ответил Павлик. — Осмотреть город тогда не успел.
— А я обшарил все его закоулки, — вмешался в разговор Кравчинский. — Еще в первый приезд блуждали здесь с Лопатиным... Да и Морозик твой, — обратился к Ольге, — любил эти места. Оригинальный город. Надо отдать должное швейцарцам — умеют беречь старину.
— Недавно я вычитала — не припомню, где именно, — о происхождении названия Женева, — сказала Вера. — Оказывается, от древнекельтского Генава. Генна — течь, ава — вода. Текучая вода... Когда-то здесь была крепость, так и называлась — Генава.
— Город на воде... На текучей воде... — подхватил Кравчинский. — Человек всегда оседает у воды, и древние кельты не были исключением.
Не торопясь вышли на одну из главных улиц — Монблан. Был полдень, улица была многолюдной, узенькие тротуары едва вмещали многочисленных пешеходов, будто плывших в общем потоке, часто останавливающихся возле ярких, со вкусом оформленных витрин или просто у сувенирных киосков. Слышались голоса продавцов газет, владельцы погребков приглашали отведать местные вина. Пестрота одежд, разноязыкая речь — немецкая, французская, английская, русская...
— Как только начинается лето, город становится своеобразным Вавилоном, — заметил Сергей. — Кого только здесь не встретишь. Не хотел бы я постоянно жить в таком городе.
— Подснежники!.. Подснежники!..
Их продавали небольшими букетиками в сплетенных из веточек ели или плюща маленьких корзинках.
— Альпийские подснежники!..
Сморщенная, вся в черном, старушка протягивала цветы.
— Прошу, милые господа... Не проходите. Они такие прелестные.
Ольга остановилась, открыла сумочку.
— Нет-нет, — предупредительно воскликнул Павлик, — цветы покупаю я!
Цветы слегка увядшие — видимо, давно сорваны, — однако белые-белые... Почти такие, как там, на родине. Только там они, кажется, более мелкие.
...Вышли на мост. Широкий, массивный, прочно соединивший крутые берега Роны, на которых двумя могучими крыльями распростерся город, далеко ушедший от места, где стояла когда-то деревянная кельтская крепость. Под бетонным перекрытием моста начиналась река. Свободная, вольная, она живописными долинами и теснинами уходила во Францию.
— Вон островок Руссо, — показал Кравчинский. — Там и памятник. Прекрасное место! Когда-нибудь пойдем, посмотрите.
— Великолепный уголок! — в восхищении проговорил Павлик. — Простите за наивность, но мне кажется, что человек, который вырос в таком окружении, органически должен стремиться к добру, справедливости.
— Вполне возможно, — поддержал Кравчинский. — Хорошая мысль, правда? — обратился к спутницам. — Природа вызывает в человеке стремление к красивому, гармоничному. Недаром ведь так любили этот край и Байрон, и Гёте, и Лист... Они искали и находили здесь созвучие своему душевному настроению. В единении с этой красотой, возможно, и рождалось в них то великое, святое, что называют вдохновением.
— И какая нужна любовь, сила духа, чтобы униженному, оторванному от материнского лона петь о свободе, — сказал Павлик. — Да как петь! Чтоб через десятки лет люди восхищались. — И добавил после паузы: — Таков наш Шевченко.
— Факт любопытный, — приязненно взглянул на Павлика Сергей. — Шевченко явление неповторимое.
— Со мною на поселении были украинцы, — сказала Ольга, — они читали вслух стихи Тараса Шевченко. Это истинная поэзия, волнующая, нежная и гневная. И удивительно эмоциональная.
— Извините, Сергей, — вдруг спросил Павлик, — вы читаете по-украински?
— Читаю, читаю, Михаил Иванович, — ответил Кравчинский. — Украинский язык по матери для меня родной. Шевченко я люблю. Надо было бы перевести его произведения на другие европейские языки.
— Прекрасная мысль! — воскликнул Павлик.
Прогулка продолжалась долго. Любовались городом, озером, с наслаждением дышали весенней свежестью, обменивались новостями...
Новости были не очень утешительными.
III
Со дня на день Кравчинский ожидал вызова, но его все не было. Создавалось впечатление, что он забыт, брошен, что там решили действовать без него. Это угнетало, тяжелым камнем ложилось на душу. Сергей осунулся, резче обозначились скулы, обострился покрытый черными как смоль волосами подбородок. От недавнего осанистого грузинского князя, за которого он так удачно себя выдавал в Петербурге, осталась лишь гордость. Это качество, видимо, дано ему на веки вечные. Как бы ни прятался, в какие бы одежды ни рядился, оно всегда явствует, всегда с ним, как эти могучие плечи и холодный блеск глаз...