Сергей это хорошо понимал. Понимал, что эти свойства легко его выдают. Поэтому, очевидно, следует меньше бывать в многолюдных местах, вообще реже показываться на улице, дабы ненароком не попасться на глаза шныряющим везде шпикам. А что здесь, в этой нейтральной стране, их много, не может быть никакого сомнения. Смерть Мезенцева все еще не забыта жандармами.
Правда, прошел слух — видимо, друзья позаботились, — что Кравчинский в Америке. Но вообще-то удивительно, как до сих пор его не обнаружили. Впрочем, кто знает, может, и напали на след, ходят по пятам, выслеживают...
Подобные мысли посещали его, настораживали, но Сергей чаще всего не придавал им особого значения. Душевные бури то утихали в нем, то вспыхивали с новой силой, а жизнь неумолимо шла вперед. В Харькове убили губернатора — князя Кропоткина. Убили за издевательство над арестантами... Это похвально. Очень хорошо! Не давать тиранам ни минуты покоя... Вот только плохо, что растут разногласия в «Земле и воле», что арестован и сослан в Сибирь Клеменц... Как же он не уберегся, милый Бульдожка?!
Аресты, гонения, опасности... Все это — там. А здесь — тоска, склоки, пустозвонство. Поразъезжались, разбрелись кто куда. Лавров в Париже, Кропоткин погрузился в науку, пишет для «Новой всемирной истории» и время от времени интересуется местным рабочим движением. Где-то мытарствуют Лопатин и Росс... О старой эмиграции и говорить не приходится. Кажется, единственное, что кое к чему обязывает их, это «субботы». «Община» хиреет, нет в ней боевитости, информация, которой она кормит своих читателей, часто устаревшая или случайная.
Что-то надо делать... Разумеется, не что-то, а — возвращаться, объединять силы. Нельзя допускать распыленности и изолированности. Необходимо опереться на сохранившееся ядро организации, не утратившее боевого духа, и двигаться дальше.
В начале апреля приехала Фанни.
Приезд жены, как бы там ни было, обрадовал Сергея. Тем более что весть, привезенная ею, подтверждала неугасимость духа борьбы. Поляк Мирский стрелял в Дрентельна, нового шефа жандармов. Покушение не удалось, однако эхо выстрела дало огромный резонанс.
Фанни изменилась, в черных глазах, всегда сияющих, радостных, поселилась грусть. Удрученно осматривала помещение, где придется провести неизвестно сколько времени, с болью глядела на Сергея, его исхудавшее лицо, взлохмаченные, даже будто поблекшие волосы. Вот уже и седина в них, на лбу обозначились густые морщинки... А ведь ему еще нет и тридцати...
— Не печалься, — утешал жену Сергей. — Будем надеяться на лучшее.
— Не обращай внимания на мое настроение, Сережа. Это от усталости. Столько хлопот с переходом границы... Да и после, уже по эту сторону, поначалу боялась ехать к тебе, несколько дней просидела в Берне.
— Ну и напрасно, — возражал. — Чему быть, того не миновать.
— Они уже знают, что Мезенцева убил ты.
— И пусть. Пусть знают, что я еще жив и могу мстить.
— Товарищам удалось раздобыть тайный жандармский документ, где тебя прямо называют самым опасным... А ты такой неосмотрительный...
— Не будем сейчас об этом, — успокаивал ее Сергей, — тебе нельзя волноваться. Скажи лучше, как родители? Здоровы ли?
— Слава богу. Но и они переживают.
— Ну, от этого никуда не уйдешь. Знаешь что, давай устроим вечеринку. Позовем друзей, будет чай, цветы... Весна же идет, черт бы его побрал! Можем мы хоть раз обойтись без опасений и вздохов? — Он и в самом деле загорелся идеей дружеской встречи, она пришлась ему по душе, изболевшейся, изгоревавшейся постоянными тревогами и волнениями.
Фанни грустно улыбнулась, скользнула взглядом по комнате.
— Ни ложки, ни вилки...
— Пустое, достанем, Ольга тебе поможет... Пригласи Анну. — Сергей задумался. — А может, удобнее собраться в кафе у мадам Грессо? Я тебе когда-то о ней говорил.
— Лучше не надо, Сергей, обойдемся.
— Нет-нет. Друзья нам этого не простят. Твой приезд — это праздник.
— Я в таком положении, милый...
— Ты прекрасна! Я сию же минуту иду к мадам Грессо и договариваюсь. На субботу, хорошо?
— Смотри сам, как лучше.
...В субботу кафе Грессо было как никогда многолюдным. Вымытый пол отдавал смолистой желтизной досок, на столиках сверкали белоснежные скатерти, по-особому светилось голубоватое стекло окон, за которыми — рабочая Террасьерка, а там, дальше, покрытые первой прозеленью склоны гор...
Пришли все, кого хотелось видеть. Даже Кафиеро с супругой... Все, видно, истосковались по дружескому разговору, непринужденности...
Высокий, статный, не по годам поседевший Кропоткин, — что, однако, шло ему, подчеркивало его аристократичность, — от имени собравшихся поздравил Фанни с приездом.