...С приближением ранней весны теплый ветерок надежды повеял в среде русских эмигрантов.
VIII
Неожиданно приехал Морозов. Исхудавший, утомленный, но бодрый духом... Он был рад встрече с Ольгой (она вот-вот должна была стать матерью), с друзьями, с ним, Сергеем.
Кравчинский обнимал товарища — Морозик был для него сейчас самым дорогим человеком, — расспрашивал о новостях, о друзьях, о Петербурге.
— Свирепствуют, Сергей, как взбесившиеся, — рассказывал Николай. — Империя словно на осадном положении. Генералы-губернаторы дали царю обещание искоренить крамолу. А мы в ответ, — добавил весело, — искоренили губернатора Кропоткина, возможно, и еще кое-кого из сановников недосчитается самодержец.
— А как Плеханов? — спросил Кравчинский.
— Никак не может примириться с одиночеством, в котором оказался после Воронежского съезда. Вообще произошло странное. Мы, народовольцы, ехали туда с чувством страха, ожидали разгрома, а получилось наоборот. Почти все приняли нашу программу, Жорж оказался в изоляции и в знак протеста покинул заседание.
— Амбиции в нем всегда было более чем достаточно, — заметил Сергей.
— Очень жаль, что он откололся. Горестно было смотреть на его удаляющуюся фигуру. Фигнер не выдержала, закричала: «Остановите его, остановите!»
— Да, печально слышать такое, — сказал Кравчинский. — Но каждый свободно выбирает свой путь.
— Как с химическими опытами? — вдруг поинтересовался Морозов.
Кравчинский зло посмотрел на него.
— Вам только нужна была причина, чтобы отправить меня, — сказал.
— Напрасно ты так, Сергей. Товарищи переживают за тебя. А то, что тобою сделано, пригодится. Поверь мне — пригодится. Скажу тебе строго доверительно, — он приблизился к Кравчинскому и перешел почти на шепот, — смертный приговор, вынесенный нами Александру Второму, будет приведен в исполнение. Непременно. В Петербурге над этим работает особая группа. Нам удалось привлечь инженера Николая Кибальчича... разрабатывается детальный план нового покушения.
— И в такое время меня лишают возможности быть там! — горячился Сергей. — Это бессмыслица.
— Бессмыслицей было бы сейчас твое появление в Петербурге. Адриан, твой сообщник по Мезенцеву...
— Да, кстати, это точно?.. Кто сообщил?
— Тебе должно быть известно, кто. Клеточников.
Клеточников! Вот уж сколько лет пользуются они его услугами. Агент среди агентов. Позавидуешь отваге и выдержке этого человека. Сознавать, что каждую минуту тебе могут надеть наручники, и спокойно делать свое... Месяцами, годами... Истинный подвиг!
— Но неужели Адриан не выстоял? — чуть слышно проговорил Кравчинский.
Он крепко стиснул плечо Николая. Никогда, пожалуй, Кравчинскому не было так горько.
Они прогуливались по островку Руссо.
— Отдохнем, — предложил Сергей, — что-то голова кругом идет.
Сели на скамью, даже не смахнув прошлогоднюю ивовую листву.
— Извини меня, Николай, — продолжал после паузы Кравчинский, — но и твоя доля вины есть в этом моем отъезде. Радуюсь нашей встрече, а под сердцем ноет, грызет. Теперь, вижу, не скоро осуществиться моей мечте. Кто меня там встретит? Жорж?
— Он сам собирается сюда. Скоро, вероятно, приедет.
— Тогда кто же? Тихомиров? Ошанина?.. — словно вслух раздумывал Сергей. — Тихомирова я не знаю настолько хорошо, чтобы рассчитывать на него.
— Так надо было, Сергей, иначе ты не уцелел бы, — проговорил Морозов. — И ты это прекрасно понимаешь. Укорять никого не следует. Придет время, и все мы вернемся туда.
Сергей задумчиво процитировал:
— Чьи это стихи? — спросил Морозов.
— Нравятся?
— Очень! «Но где, скажи, когда была без жертв искуплена свобода?» Чьи?
— Декабриста Рылеева, из «Исповеди Наливайко».
— Прекрасные строки! Трагические, но какая внутренняя сила.. А ты говоришь...
— Поживешь здесь, посмотрим, что запоешь. Меня это чертово безделье доконает.
— Кому-нибудь, может, и поверил бы, а тебе нет. Ты не такой, как все, ты не можешь, права не имеешь, поддаваться мимолетным настроениям.
Кравчинский горько улыбнулся.
— И невозможное возможно, ответил бы Руссо. Скажу тебе, Коля... только тебе... Иногда руки на себя наложить хочется. Посмотришь на все это, и — верь не верь — страшно становится. А тут еще Фанни. Ольга твоя привыкла к разным невзгодам, а Фанни... Ты видел, что у нее в глазах? Страшно смотреть! Столько муки, тоски, укора...