На следующий день, 15 октября, он сообщает жене:
«..Первую пробную корреспонденцию кончил почти. Завтра кончу вторую... Пишу с величайшим удовольствием...»
Работается ему легко, свободно, будто пишет он на родном, а не на иностранном, итальянском языке. В несколько дней обещанное готово. Есть широкое вступление, есть очерк о Стефановиче. Надев «праздничную» сорочку, Сергей отправляется в редакцию. Здесь уже его ждут. Он уверен, что его статьи понравятся. Другое дело, как посмотрят товарищи (первые очерки Кравчинский собственноручно переписал по-русски и послал друзьям в Женеву для обсуждения, а возможно — и напечатания в других изданиях).
«Только что из редакции, — делится он с женой. — Вот как было дело. Прихожу — докладываю — захожу. Перед редактором моя рукопись, и он начинает комплимент за комплиментом — и прекрасно написано, и язык, и все такое прочее. Некоторые мысли, говорит, редакция не разделяет, но вы, разумеется, разрешаете ей сделать примечания...»
Этого он ждал — сокращений, примечаний. Не думал только, что вместо обещанных двадцати пяти франков за каждую статью Тревес даст двадцать. Сколько бы ни дали, лишь бы поскорее. Ему надо послать ей, Фанни, хоть самую малость денег. Пусть не волнуется: все будет хорошо, его никто не «раскроет» на этих «боцетах».
Ответ из редакции не пришел ни на второй, ни на третий день. Да ему это не так теперь важно, он загорелся работой, он готов сидеть дни и ночи — только бы написать... Вслед за очерком о «Дмитре» написать о Валериане Осинском, Дмитрии Лизогубе, Дмитрии Клеменце, Петре Кропоткине, Соне Перовской, Ольге Любатович, Вере Засулич... Боже, сколько их, настоящих героев, делавших общее дело! Да еще о Дворнике, Андрее Желябове, Михайле Фроленко, Дейче, Малиновской... О Тане... Это будут оды каждому из них, песнь об их подвигах, достойных легенд.
Однако... Чтобы обо всем написать, кроме общих сведений, нужны еще точные данные: даты, цифры, документы. Где их взять? Ведь здесь, в Милане, ни газет русских нет, ни друзей, которые могли бы помочь.
«Начинай собирать все, — просит он жену, — что может пригодиться как материал для моих работ, и прежде всего биографию Осинского, и Кропоткинскую брошюру о Перовской (для лет и дат, которые всегда забываю), потом те номера «Народной воли» и «Земли и воли», где были биографии или описания смерти кого-либо из них. Все, что только можешь найти. Особенно биографию Осинского, какова прекрасна».
Сергей буквально засыпает Фанни вопросами: что, когда, где, при каких обстоятельствах произошло? Смешно: он забыл даже, когда они с Рогачевым приехали в Москву после побега из-под ареста алферовского старшины. Да что там приезд! Забыл, когда с нею познакомился! Просит зайти к Драгоманову, уточнить некоторые факты.
Фанни делает все, что в ее силах, — расспрашивает, уточняет, вспоминает, ищет старые петербургские газеты с описанием разных событий и все это посылает в Милан. Одновременно она сообщает Сергею, что Клеменца, который два года сидел под следствием, сослали в Сибирь, а Сергей Андреевич Подолинский сошел с ума. Вести ужасные, они снова возвращают Сергея к былому, чем он постоянно жил, но что сейчас, при захватывающей работе, немного приглушилось, поутихло.
«Сережа, милый! Я так по тебе соскучилась! Днем и ночью думаю, как тебе там. Боюсь, дорогой мой, что твоя новая работа раскроет тебя и тебя схватят, мы даже не попрощаемся. Или же придут документы из России, и ты — я знаю — помчишься туда, даже не заехав попрощаться...
Здоровье мое никудышнее — лежу, хвораю, та же самая немощность, слабость. Деньги почти все истратила, а надо бы туфли купить, потому что старые разлезлись совсем, не могу выйти из дому. Но — не беспокойся, я готова терпеть, терпеть все, чтобы только с тобою было благополучно. Посылаю тебе пятнадцать франков, взятых взаймы, и жду не дождусь той минуты, когда увижу тебя, моего дорогого, единственного».
Пришли отзывы от Засулич и Дейча. Статья о Стефановиче вызвала возражения. Ругают! Мало сказано о его заслугах, о подвиге. Не мог же он расписать его «на золоте»!
...А «Пунголо» молчит. Вслед за часами заложен сюртук — хозяевам Сергей сказал, что несет портному переставлять пуговицы, — в карманах ни сантима. Выручают понемногу Фернандо, Агостино...
Наконец в начале ноября Тревес великодушно сообщает свое согласие печатать все материалы за... 200 франков. Цена невероятно мала, но что поделаешь. Приходится соглашаться. Тем более что предполагается поместить в «Пунголо» 13 корреспонденций, а затем издать их отдельной книгой! Это и деньги, и — главное — работа, книга, которой, безусловно, заинтересуются.