Народовольцы — автором письма был Тихомиров — еще раз напоминали о своем стремлении объединиться с чернопередельцами и всеми теми, кто будет поддерживать их программу государственного переворота.
Письмо было претенциозным, путаным.
«Мы какие были, такие и есть, т. е, не радикалы и не социалисты, а просто народовольцы». «С начала до конца народовольство было направлением немедленного действия, государственного переворота... Вообще мы считаем революцию подготовленной и полагаем, что теперь остается подготовить только самый переворот, который и будет началом революции. Переворот государственный — это наше быть или не быть... Весь смысл нашего существования в захвате власти...»
Категоричность, чуть ли не ультиматум.
Письмо не понравилось Кравчинскому. И Лавров, и женевские чернопередельцы (Плеханов, Засулич, Дейч) уже ответили Тихомирову, копии ответов у него имеются, он с ними целиком согласен, однако нужно написать самому, развенчать автора этой болтовни.
В письме столько глупостей, что пройти мимо них означало бы молчаливое согласие, поддержку. Что даст, например, лозунг: «Централизация, дисциплина, выборы сверху»? Сколько об этом говорено! Совсем недавно, в Женеве, они даже поспорили по этому поводу.
Только расширение самодеятельности местных и отдельных групп, иными словами — сведение элемента главенствования к разумному минимуму, возможно большее развитие инициативы масс, организации приведут к желаемым результатам.
«Я вынужден ополчаться, — писал Кравчинский (мелким почерком, чтобы не занимать много места и для удобства пересылки), — с особенным усердием из-за этого вопроса, потому что он непосредственно касается меня лично. Не далее как через две-три недели выйдет целая моя книга, написанная на итальянском языке для заграничной публики... к ней я должен был предпослать довольно обширное теоретическое и историческое «предисловие» и приложить такое же заключение, в которых высказываю свой взгляд на это движение, на его цели общие и временные, на террор, на политическую борьбу и т. д.»
Надо предостеречь товарищей от ошибочных «мер», безусловно подрывающих авторитет не только «Народной воли», но и всей их работы в целом. Только наиболее полное развитие свободы критики, только наиболее широкое содействие в работе революционной мысли всех умственных сил партии могут обеспечить широкое и блестящее будущее революционной партии.
XIII
Книга вышла.
1200 экземпляров.
«Россия подземная. Очерки и профили революционеров».
То, чем жил все эти дни, месяцы, что составляло сущность, содержание всех его чувств и дум, воплотилось в этой работе.
Спустя десять дней миланская газета «Секоло», редактировавшаяся Карлом Ромусси — с ним Кравчинский познакомился на съезде рабочих партий Ломбардии, — поместила первую, хотя и небольшую, рецензию. Вслед за нею, через неделю, откликнулась римская газета «Капитан Фракасса», напечатавшая в двух номерах пространный отзыв на необычную книгу русского нигилиста.
Элизе Реклю — Кравчинскому, из Кларана:
«Мой дорогой друг!
Я еще не кончил читать ваше прекрасное произведение, потому что, как вы знаете, у меня совсем нет времени, но того, что я прочитал, совершенно достаточно, чтобы я поощрил вас от всего сердца...
Это не значит, что я нахожу ваше произведение лишенным ошибок.
Они имеются. Иногда слишком много поэзии в словах и в самом существе описываемого...
И, наконец, я прочитал часть предисловия Лаврова, ту, которая касается вас лично. Я думаю о вас так же хорошо, как там говорится, и еще гораздо лучше».
Кравчинский в приподнятом настроении, он даже не надеялся на такую высокую оценку.
Пришло письмо от Засулич, в котором она писала, что книгу «...чуть просмотрела, а прочла только о себе... Насколько можно судить, по заглавиям больше, книжка очень интересна и, наверное, будет иметь большой успех...
А мой профиль? Будь я цензором, которому предоставлена власть над вашей книжкой, наверное, вымарала бы ее всю, исключая двух первых страниц...
Но это неприятное впечатление, конечно, не имеет никакого соотношения с достоинствами или недостатками очерка. Опиши меня какой-нибудь гениальнейший писатель так верно, что верней и быть нельзя, мне было бы еще неприятнее, и чем полнее было бы изображение, тем хуже.
Этого, я думаю, нельзя даже отнести целиком на счет моей оригинальности; это, мне кажется, чувство довольно распространенное, и на нем основан обычай печатать воспоминания о приятелях только после их смерти».