— Потом, потом...
В кантональной больнице ему сказали, что мадам Бардина находится в удовлетворительном состоянии, что для ее спасения приняты все меры, однако никто не может поручиться: потеряно много — очень много, мсье — крови.
Около часа прождал Сергей в коридоре, но в палату никого не впускали, и он в крайне подавленном состоянии побрел домой.
— Мсье, — окликнул его женский голос, — она трижды стреляла в себя.
«Трижды стреляла...» Эти слова доходили до его сознания как эхо, как его далекий отзвук, касавшийся и не касавшийся его слуха, он слышал его и не слышал... «Трижды стреляла... Хотела изойти кровью... Я зашла случайно, мсье...»
Что это? Бред? Сон? Наваждение?
Было уже поздно. На соборе Сен-Пьер пробило одиннадцать или двенадцать — для него это сейчас не имело значения, единственным его желанием было уединиться, уйти от людей, чтобы не слышать ни сочувствий, ни нареканий на судьбу. Он брел изогнутой улочкой, поднимавшейся все выше и выше. Взошла луна, повисла над вершинами, заливая крутые склоны гор холодным голубоватым светом. Уже за городом, за последними, вдолбленными в скалы и поэтому малоприметными домиками, Сергей остановился, оглянулся: в мертвящем лунном свете слегка дрожало озеро, Женева то врезалась острыми шпилями соборов в небо, то проваливалась и зияла темной страшной пропастью или вдруг вздымалась и разливалась островками огней.
«Я торопилась сюда, надеялась...»
«Все мы куда-то летим, — хотелось сказать Сергею, — от чего-то к чему-то, ищем лучшего, а находим... Почему?! Почему благородные порывы наших душ обречены на погибель, на мучения? Неужели в них ничего нет живого, естественного, способного оплодотворить людские сердца, разжечь в них жажду к лучшему? Неужели... справедливый народный гнев будет увенчиваться виселицами, потоками крови, казематами Петропавловки, а тираны будут торжествовать? Ведь ежегодно тысячи идут в Сибирь, в эту гиблую страну, которая никогда не возвращает своих жертв, а поглощает их, как мрачная мифическая река Стикс».
Стоял, опершись на выступ скалы, ночная прохлада проникала под его легкую одежду, мурашками осыпала тело, но он ничего не замечал — кроме жгучего пламени в душе и какой-то бешеной работы мозга. Словно перед ним были не залитые холодным сиянием, немые обломки древнего мира, а те, от кого все это зависело, кто мог повернуть ход истории — и он говорил, взывал к ним, обращался к их совести.
«Взгляните на унылое, необъятное кладбище, именуемое Россией. Скажите: где наши поэты? где наши художники, где публицисты?.. Где наши Пушкины, Гоголи, Белинские? Там, там похоронены они заживо, — там, в этих диких юртах, изнывают они, завидуя товарищам, погибшим на виселице.
Тяжкое зрелище. Несчастная страна. Но кто же виновник всех этих бедствий? Кто?..»
Скалы и выступы молчали, и он, неудержимый в своем гневе, бросал им в лицо:
«Конечно, правительство, конечно, временщики-сатрапы, конечно, царь...
Ну что ж! Давайте посылать им свои проклятия: это ведь так дешево стоит.
Полно, господа! Не виноват зверь, истерзавший прохожего: на то он и зверь. Виноват тот, кто дает ему волю, зная его натуру. Зачем винить тупого деспота, когда виноваты вы, поддерживающие деспотизм, вам ненавистный?
Когда, ошеломленный могучими ударами террористов, растерянный, готовый на уступки, он испуганно озирался по сторонам, ища где-нибудь поддержки, — где нашел он ее? Нет, не в косной преданности, потому что всем он стал ненавистен, а в рабской трусости. Ободрили, поставили его на ноги вы, представители русского общества, своими адресами, статьями, депутациями, тем более позорными, что они были совершенно лицемерными. Так знайте же, что на вас лежит кровь всех этих неисчислимых жертв!»
Как никогда хотелось досадить им — земцам, думцам, старшинам, предводителям и предводимым, чьими лживыми, корыстолюбивыми молениями утверждалось и действовало самовластье, всем тем, кто, боясь потерять приобретенное неправдой, страшится, не желает сказать «нет». «Нет!» — тирании, злодейству, бесправию, веками господствующему в жизни людей, в обществе, уничтожая все здоровое, гуманное, разумное.
На протяжении этих нескольких дней ему все же удалось навестить Бардину. Софья ни о чем не жалела, хотела только одного — чтобы скорее все это закончилось (она умерла вечером 26 апреля). Сергей, потрясенный последними событиями, написал «портрет» героини. Очерк он отдал М. П. Драгоманову в «Вольное слово», где он и был напечатан за подписью «К». Вскоре «портрет» — уже анонимно — вышел отдельной брошюрой в серии биографии революционеров, эту серию издавало товарищество Красного Креста «Народной воли». Это было единственным словом об одной из тысяч борцов, отдавших революции и свою чистую любовь к народу, и свои способности, и свои таланты, ничего не потребовав взамен, иногда погибая безымянными.