Отсюда: на социалистическую интеллигенцию ложится обязанность организации рабочих и усиленной их подготовки к борьбе...
Группа «Освобождение труда» ставит своей задачей пропаганду современного социализма в России и подготовку рабочего класса к сознательному социально-политическому движению.
Что ж, «Программа» хорошая. Но что такое плехановская группа? Жорж, Дейч, Засулич, Аксельрод. Четверо. А империя...
Из Парижа приехала Фанни. Там восхищаются книгой. Читают по-итальянски, пересказывают, расспрашивают, кто такой Степняк.
— Даже и не помышляла, что твоя «Подпольная Россия» вызовет такой резонанс.
— Восхищает не книга, а факты, изложенные в ней, милая. Факты. Каждый, кто прочитает, не останется к ним равнодушен. Факты — вещь неоспоримая. Вторая моя книга будет построена исключительно на фактах. Они скажут сами за себя и значительно больше какого-либо комментирования.
— А знаешь, Сергей, Доде рассказывал, как на одном вечере он цитировал эпизоды из твоей книги. Был там и Золя, сидел, слушал, а спустя несколько дней, когда Доде и Золя встретились вновь, то Золя похвастался, что пишет роман, в котором одним из главных персонажей будет русский. Дескать, нашел очень интересный опус, кое-что из него позаимствует. Доде возьми да и скажи, что твоя книга действительно так хороша, что он будет всячески содействовать ее выходу в свет на французском языке, и добавил, что это дело нескольких месяцев. Золя рассвирепел! Ему теперь придется перерабатывать страничек шестьдесят своего романа.
— Так-то! — радовался Сергей.
— А переводчик, узнав об этом, знаешь, что сказал? Быть, говорит, ограбленным самим Золя — это что-то да означает... Ну как ты здесь живешь? — допытывалась она. — Что тут у вас делается?
— Проклятые шпики одолевают.
— Боюсь я за тебя, Сергей. Когда ты не со мной, мне все кажется, что тебя нет, что ты куда-то исчез.
— Такова судьба всех женщин. Особенно если их мужья любят нюхать порох.
— Балагурь, балагурь!..
— А почему бы и нет? Почему бы нам и не побалагурить? На улице холодно, зима, а у нас, видишь, тепло, уютно, и ты рядом. Чем не идиллия?
— Когда-то, когда мы еще с тобой не были вместе, ты всегда рассказывал мне разные забавные истории, а теперь все больше хмуришься, отмалчиваешься...
— Чудачка! — рассмеялся Сергей. — Ведь тогда мне надо было заинтересовать тебя, увлечь, завоевать. Теперь другое дело, ты моя, вот здесь, рядом, можно и помолчать. — Обнял ее, смеясь, поцеловал.
— Вот возьму и снова уеду от тебя, — сказала Фанни.
— Э-э, нет, на этот раз поедем вдвоем. Анка давно приглашает. Надо немного развеяться, потому что, правду говоря, утомился.
— Ты же с ними поссорился, с Жоржем и с Дейчем? Петр Лаврович мне кое-что рассказывал.
— Э-э, милая, разве это ссора? В политике без споров не бывает. Но не надо с этим носиться. Жизнь покажет, кто из нас прав... Ну, так поедем? Все равно мне сейчас совсем не работается.
— Я с удовольствием, — оживилась Фанни, — и тебе такая прогулка на пользу. Поедем.
Из возможного конфиденциального разговора, проходившего в конце июня 1884 года между префектом Женевы и Сергеем Степняком-Кравчинским, когда они встретились вечером в одном из безлюдных уголков города:
Префект. Мсье Кравчинский, добрый вечер. Не удивляйтесь, вы меня знаете. И не расспрашивайте, откуда мне известны ваши имя и фамилия.
Кравчинский. Слушаю, господин префект. Я нисколько не удивляюсь вашей осведомленности.
Префект. Вам необходимо покинуть Швейцарию, мсье Кравчинский. И как можно скорее.
Кравчинский (после паузы). Позвольте поинтересоваться: почему, господин префект?
Префект (почти весело). Все потому же: Россия домогается вашей выдачи. Правительство Швейцарии колеблется, но... вам лучше покинуть ее.
Кравчинский. Весьма вам благодарен, господин префект. Не знаю лишь, чем объяснить вашу любезность.
Префект. Не все сразу объясняется. Я достаточно хорошо изучал ваше досье, чтобы знать, кому вверяю такую тайну. Счастливой дороги, мсье Кравчинский. Мы с вами не виделись.
Кравчинский. Будьте спокойны...
На следующий день поезд мчал его в Париж.
КНИГА ТРЕТЬЯ
ЧУЖБИНА
I
Над Лондоном висел черный туман. Десятки заводских и фабричных труб, малых и больших, ближних и совсем далеких, едва угадывавшихся на горизонте, неустанно выбрасывали в небо густой дым; увлажненный моросью, он не расходился, не рассеивался — его огромные, длинные шлейфы слегка покачивались над городом, окутывали его в мглистый траур.