— А вот и наша Ленхен, — отрекомендовал женщину Энгельс. — Знакомьтесь, Сергей. И имейте в виду: госпожа Елена — хозяйка нашего дома. От того, как мы завоюем ее симпатии, зависит все.
Женщина улыбнулась и на стоявший здесь же, у камина, низенький столик поставила графин с вином и начала раскладывать закуски.
— Шутник вы, Фред, неисправимый, — проговорила она. — Не верьте ему, Сергей Михайлович. Ко всем, кто бывает в этом доме, я отношусь с одинаковой симпатией.
— Истинно, — поддержала экономку Элеонора. — Ленхен потчует десятки людей. Особенно по воскресеньям. К Генералу приходят все: ученые, рабочие, докеры, матросы дальнего плавания, эмигранты...
— Наибольшие хлопоты доставляют, наверное, эмигранты? — проговорил Сергей. — Это люди, у которых нет выбора. Судьба бросает их по свету непрестанно.
— Здесь их не так много, — ответил Энгельс. — В основном из России. Правда, немного из Италии, да еще наши земляки немцы. Народ прекрасный. Разумеется, есть исключения... — Он наполнил бокалы. — Однако давайте выпьем. Я предлагаю — за вас, Сергей, за революционную молодежь. Верю, что вы доживете до того дня, когда народы наши сбросят с плеч тиранов, и тогда вам, дружище, не надо будет эмигрировать, прятаться... За ваше здоровье!
— Благодарствую, — поднимаясь с места, сказал Сергей. — Я тронут, дорогой метр, и вашими словами, и честью, которую вы мне оказали, принимая в своем доме. Ваши заслуги...
— Те-те-те, молодой человек! — замахал руками Энгельс. — Садитесь. Садитесь, пожалуйста, садитесь и говорите, что хотите, о ком хотите, как хотите, но только без славословия в мой адрес. У нас это не принято. К тому же запомните: все оригинальные мысли, вся наша доктрина — Марксовы. Я ничего особенного не открыл. Я был словно его alter ego — второе «я».
Элеонора рассмеялась, очень мило приподняв голову.
— И все же, — преодолев мгновенное смущение, — за ваше здоровье! — закончил Сергей.
Они сдвинули бокалы, немного отпили из них.
— Как вам вино, нравится? — спросил Энгельс.
— Чудесное!
— Рейнское, старое рейнское вино, — с едва уловимой грустью сказал Энгельс. — Вино рейнских долин... Я там родился, в рейнской провинции... А вы, — обратился он к гостю, — где вы родились? Кто ваши родные?
То ли от близости огня, то ли от вина Сергею стало душновато, и он расстегнул пиджак.
— Вы можете снять пиджак, — заметил Энгельс. — Чувствуйте себя проще. Люди столько навыдумывали разных условностей, что иногда стонут от них.
— Спасибо, все хорошо, — поспешил заверить Сергей. — Это я для большего удобства.
— Господа, — возвращала их к предыдущему разговору Элеонора, — мы прервали мистера Степняка, попросим его продолжать свой рассказ.
— Отец мой был военным врачом, — задумчиво глядя на пламя в камине, говорил Сергей. — Умер...
— Вы, кажется, тоже военный... по образованию? — спросил Энгельс.
— Да, родители отдали меня сначала в Московское пехотное, затем в Петербургское артиллерийское училище. В армии был мало, в чине подпоручика вышел в отставку.
— А где вы родились, мистер Степняк? — отозвалась Элеонора.
— Есть на юге Малороссии Таврия. Степной край. Там, в Херсонской губернии, я и родился.
— Как далеко это от Запорожской Сечи? — спросил Энгельс.
— Таврические степи были колыбелью казацкой вольницы.
— Интереснейшее явление Запорожская Сечь! — восхищенно, слегка заикаясь, что случалось с ним в минуты взволнованности, сказал Энгельс. — Читая Боплана, француза, который несколько лет провел в казацкой республике, я многому удивлялся.
В коридоре послышался звонок, Элеонора оживилась:
— Это Эвелинг.
— Что ж, встречай, — по-отцовски ласково сказал Энгельс. И добавил с улыбкой, когда Элеонора вышла: — Ее жених. Социалист. Скоро мы с вами погуляем на свадьбе.
Вошли Элеонора и Эвелинг. Эвелинг высокий, слегка сутуловатый, как большинство людей такого роста. Видимо, Элеонора уже успела сказать ему о госте издалека, потому что Эвелинг сразу же поспешил к Степняку с распростертыми объятиями, словно встречались они не в первый раз, а как давние друзья после долгой разлуки.
— Рад вас видеть, мистер Степняк. Ваши товарищи рассказывали о вас много интересного.
— Считайте, что все это преувеличено, — возразил Сергей. — Друзьям свойственно иногда гиперболизировать наши поступки.
— Я плохо слышу, о чем вы говорите, — отозвался Энгельс. — Садитесь.
Они сели.
— Наш Генерал глуховат на левое ухо, — пояснила Сергею Элеонора.
— Эдуард, — обратился к Эвелингу Энгельс, — налейте всем. И давайте поднимем бокалы за здоровье наших общих друзей. За здоровье Лопатина и Морозова. Маркс любил их. Мы тоже любим этих людей за их бесстрашие. Кстати, — наклонился к Сергею, — где теперь мистер Морозов? Арестован?