— Да, — сказал Сергей. — Его взяли при переходе границы. Жену тоже схватили. В Петербурге. Она поехала туда с намерением освободить Морозова.
— Вы заметили, господа? — спросила Элеонора. — Среди революционеров России много женщин. Перовская, Засулич, Фигнер... А Томановская? Я влюблена в эту женщину, преклоняюсь перед ее мужеством.
— Неудивительно, — сказал Энгельс. — Женщины существа нежные, они острее и глубже чувствуют несправедливость. Как вы думаете, Сергей?
— Пожалуй, так, — согласился Степняк. — К тому же в России несправедливость обрела характер дикости. Вы назвали нескольких, мисс Элеонора, самых выдающихся, а таких у нас десятки. Не жалея себя, они сознательно идут на верную смерть. И не стонут, не жалуются. Вы читали предсмертное письмо Софьи Перовской к матери?
— Это потрясающе! Я долго была под впечатлением ее послания. Поверьте, я плакала над ним. И над вашей «Подпольной Россией» плакала.
Сергей смотрел на Элеонору, видел, как зарумянилось ее лицо, заблестели глаза.
— В «Подпольной России» даны профили только отдельных представителей революционного племени, — сказал Сергей. — Самых известных. А сколько их еще не известных!
— Ваша страна, мистер Степняк, — заметил Энгельс, — как никакая иная подает пример массовой борьбе против монархии.
— Это прекрасные слова, — с жаром проговорил Степняк. — Я запомню их. Но учтите, нашему движению страшно мешает отсталость, вековая темнота. Россия — мужичья империя, много в ней стихийного. Мы, народники, ошибались, когда делали ставку на крестьянство. Точнее, только на крестьянство.
Энгельс поставил фужер на стол.
— Это вопрос времени, дорогой Степняк. Шестерня капитализма все глубже врезается в русскую экономику. Вскоре у вас вырастет рабочий класс, пролетариат. И кто знает, возможно, ваша ныне отсталая империя в будущем поведет за собою другие народы, другие нации. Вы имеете возможность воспользоваться опытом революционной борьбы других стран. Это немаловажно.
— Меня восхищает революционный энтузиазм ваших людей, мистер Сергей, — добавил Эвелинг. — Я знаю не очень многих из них, но и это дает основание говорить о великом будущем вашей революции. Один лишь Лопатин...
— Герман Лопатин! — восторгалась Элеонора. — Титан! Гигант!
— Тусси свойственно преувеличивать, — заметил Эвелинг. — Хотя Лопатин действительно героическая личность!
— Все же в нем еще где-то сидит анархист... — добавил Энгельс. — Не терпит никакой власти. Нам с Карлом не раз приходилось говорить с ним об ошибочности его взглядов. Он во многом согласился. Отъезд Лопатина в Петербург должен кое-что изменить в революционной ситуации, сложившейся в России после убийства Александра Второго. Такая сильная натура не может не проявить себя. Я верю в Лопатина. Его роль в политическом и социальном преобразовании России может быть значительной.
— Это верно, он сейчас единственный, кто смог бы возглавить наше движение, — согласился Степняк.
— За здоровье Лопатина! — предложила Элеонора. — Господа, что же вы не пьете? Разлитое вино не должно долго стоять.
Однако пить никто не торопился. Подсвеченное огнем, вино играло, искрилось, и Сергею почему-то припомнилась вот такая же, с вином, немноголюдная встреча у Бакунина, когда они с Россом возвращались из Италии.
— О чем вы задумались? — вдруг спросила Элеонора. — Или вам просто взгрустнулось?
— Нисколько! — поторопился ответить Степняк. — О чем можно грустить, да еще в таком замечательном обществе, у камина? Правду говоря, ехал я сюда с опасением, теперь вижу — напрасным. Ваше внимание придает мне сил.
— Вы много ездили. Где именно побывали? — продолжал разговор Энгельс.
— Носило меня, — в раздумье сказал Сергей, — можно считать, по всей Европе. В Балканской войне в армии Любибратича воевал.
— Стало быть, мы с вами, дружище, нюхали порох, — заметил хозяин.
— Наш Генерал командовал отрядом повстанцев во время баденско-пфальцской революции, — заметила Элеонора.
Энгельс положил руку на ее плечо.
— Вас тогда, наверное, и на свете не было? — обратился к Степняку.
— Да. Поколения разные, а пути, как видите, одни, — подтвердил Сергей. — В Италии мы вместе с Кафиеро и Малатестой поднимали восстание. Это было в провинции Беневенто.
— Малатеста здесь, в Лондоне, — заметил Эвелинг.
— Это прекрасно. Непременно повидаю его, — оживился Степняк и продолжал: — После поражения восстания нас девять месяцев держали в тюрьме. От строжайшего приговора спасла коронация нового короля. Кафиеро и Малатеста вынуждены были эмигрировать.