— От Сицилии до Швеции, от Калифорнии до Сибири ждут результатов этих выборов, — говорил Энгельс. — Все эти дни я только и думаю о предвыборной агитации. Это генеральная проверка наших сил, друг мой, событие международного значения. Бисмарк неистовствует, грозится покончить с социализмом, а мы должны противопоставить ему нашу сплоченность, наше единство, доказать, что социализм непобедим, что за ним будущее.
Энгельс умолк, долго переводил дух.
— Буду считать честью для себя участвовать в вашем великом деле, — сказал Степняк.
Энгельс взглянул на него, поправил:
— В нашем великом деле. — И добавил: — А вы — о покое, об отдыхе. Отдыхать будем там.
— Я полностью согласен с этой мыслью, — проговорил Степняк, — однако что касается вас, лично вас...
— Никаких «однако», молодой человек, — с подчеркнутой официальностью заявил Энгельс. — Что же касается моей персоны, то мы с вами, кажется, условились при первой нашей встрече.
Степняк улыбнулся.
— Во все времена и в любой обстановке, дорогой метр, были солдаты и генералы. Никуда от этого не денешься. Солдаты и генералы.
— Ваш характер, мистер Степняк, видимо, соткан из упорства, — ответил Энгельс. — И как только вас терпят женщины? Или вы с ними иной? — хитро прищурил глаз Энгельс.
— Некогда было, не заметил, — в тон ему ответил Степняк.
— Ладно, — утомленно поднялся Энгельс. — Что слышно? Где вы были? И что это у вас? — кивнул на картину.
— Это картина. Подарок социалистов. Сегодня выступал у них.
— И как? Остались довольны?
— Лондонские рабочие проявляют немалый интерес к нашим делам. И понимание.
— Свой своя познаше.
— Видимо, так.
— Что изображено на картине? — поинтересовался Энгельс.
Степняк высвободил из бумаги полотно.
— Старый сюжет. Исторический. Времен Ивана Грозного.
— Вы так считаете? Почему?
— По одежде стрельцов видно. И по оружию... Юноша, окруженный стрельцами, вероятно, отомстил за смерть возлюбленной.
— Гм... А что же могло стать причиной ее смерти?
— Наверное, насилие.
Энгельс в недоумении взглянул на Степняка.
— Во времена Грозного насилие было обычным явлением, — пояснил гость. — Он превратил свое царствование в оргию жестокости, убийств и разврата. Насиловали не только простолюдинок, но и жен или дочерей бояр.
— И бояре молчали? — удивлялся Энгельс.
— Молчали. Парадоксально, но за сорок лет царствования Грозного не произошло ни одного бунта... Ни один боярин не выступил против своеволия и самодурства.
— Чем же вы это объясняете?
— Условиями развития российского абсолютизма. Своей жестокостью Грозный заставил служить себе не только боярскую верхушку, но и церковь, которая до этого считалась независимой.
— Откуда, очевидно, пустил свои корни деспотизм современный, — заметил Энгельс.
— Бесспорно. А затем — exselsior, как говорит латынь, все выше.
Энгельс какое-то время молча и, казалось, равнодушно смотрел на картину. Взлохмаченная, дымчатая его шевелюра слегка покачивалась, лицо с заметными припухлостями под глазами отдавало серым цветом, плечи были опущены.
— Хорошую лекцию вы мне прочитали, мистер Степняк, — проговорил задумчиво.
— Я как раз изучаю те времена, пишу о них, — пояснил Степняк.
— И как же изменяются судьбы тиранов! — вдруг оживился Энгельс. — Как действительность корректирует их поступки! Имею в виду историю с коронацией вашего Александра Третьего. Смех! Тиран, в руках которого полиция, армия, боится народа, прячется от него. Беспрецедентный случай. Пленник революции. История, кажется, такого не помнит. Вы непременно напишите об этом. Факт исключительный!
— Да. Хотя для этого и понадобилось два века, тысячи жертв, — сказал Степняк.
— К сожалению, ни одна революция не бывает бескровной. А что такое век, два века для истории? Миг. — На какие-то секунды Энгельс задумался. — А известно ли вам, — продолжал он с воодушевлением, — что картины с изображением коронации Александра Третьего царский двор заказал в Праге, в мастерской, которая принадлежит отцу Карла Каутского? Карл написал об этом. Вот когда мы поиздевались!
— Потрясающе, — рассмеялся Степняк. — Действительно комедия. Тиран, который как черт ладана боится революции, хлопочет о своем увековечении и попадает на революционера. Злая шутка судьбы. Он хотя бы знает об этом?
— Вероятно, знает. — И вдруг обратился к гостю: — Когда-то я вам говорил о новой своей работе, «Происхождение семьи». Припоминаете? Так вот она, — подал Степняку совсем новенькую книгу. — Только что прислали из Цюриха.