Она закончила чтение, сидела чуткая, напряженная, щеки ее пылали.
Сергей Михайлович подошел, поцеловал девушку, слегка обняв ее.
— Спасибо вам... Спасибо, дорогая Этель. Считайте, что вы покорили меня... Фанни, подойди-ка, пожалуйста. — И когда она подошла, он обнял их, Этель и Фанни, сказав: — Этель, мы принимаем вас в свою семью. — Он перевел эти слова Фанни, и она, кивнув головой, тоже поцеловала Этель.
— Мы сделаем все, чтобы вы поехали в Россию, — сказала Фанни, и Сергей Михайлович тут же перевел эти слова для Этель и добавил: — Я научу вас говорить по-русски, дам адреса сестер, где вы сможете остановиться.
XII
Сергею так хотелось писать. Не эту ежедневную будничность, в которой он хотя и находил какое-то удовлетворение, и давал выход кое-каким мыслям, но вместе с тем начинал тосковать по созданию чего-то более значительного, более стоящего. Статьи и корреспонденции, которыми щедро снабжал редакции, вряд ли доходят до рядовых читателей, они скорее всего читаются интеллигенцией. Нужны книги — портреты, характеры, образы, — чтобы их мог полюбить самый широкий читатель.
Как много волнующих замыслов! Важнейшие — Петербург, рабочие кружки, хождение в народ, аресты, побеги, суды, казни... Первое марта, Перовская, Желябов, Кибальчич... Балканы, Италия...
Хочется воплотить это все не в сухих, однообразных (он уже почувствовал, что стал повторяться) сентенциях, а в настоящем художественном произведении — в романе или повести. Друзья утверждают, что это удастся, что у него есть необходимые задатки. Надо только избавиться от этих изнурительных ежедневных хлопот, засесть и писать, писать...
Прежде всего взяться бы за то, чем они жили все эти годы. Город на Неве, нелегальные собрания, агитаторство... Это была бы, это будет — в конце концов, он за нее засядет! — книга жизни, борьбы, в центре которой молодые герои, революционеры. Те, с которыми довелось идти плечом к плечу, кто пал в неравном бою, кто остался в живых...
Своеобразная летопись нигилизма... Карьера нигилиста, образ которого станет обобщением самых лучших, благороднейших черт всех их...
Замысел увлек Степняка. Он поделился этим замыслом с Эвелингами, Кропоткиным, с Пизом. Друзья поддерживали, советовали не откладывать.
Сергей Михайлович горячечно подбирал материал... Он так и назовет свой роман — «Карьера нигилиста». Главным героем будет Андрей... Фамилия подойдет любая — Михайлов, Желябов, даже Кравчинский. Не в ней суть. Ведь это не будет тот или другой конкретный человек, в нем, как в зеркале, отразятся черты всех, кого знал, кто мужественно делил трудности борьбы. Впрочем, он даст ему фамилию Кожухов. Андрей Кожухов.
...Легли на бумаге первые строки, первый раздел:
«Елена наскоро окончила свой скромный обед в маленьком женевском ресторане — излюбленном сборном пункте русских эмигрантов — и отказалась от кофе. Она обыкновенно позволяла себе эту роскошь с тех пор, как ей посчастливилось раздобыть урок русского языка, но сегодня она торопилась...»
Он начнет свое повествование как раз отсюда, из Женевы, где Андрей уже несколько лет тоскует, ждет не дождется вызова петербургских товарищей. Так было с ним, когда по требованию друзей должен был покинуть родину, бежать от преследований, так было (могло быть!) с многими другими.
С каким нетерпением ждет Андрей вызова!
С каким нетерпением ждал вызова он сам...
Писалось легко, события развивались стремительно, неудержимо, захватывающе. Первая глава — «Наконец!» — в которой Андрей получает вызов, вылилась сразу, на одном дыхании, он даже не перечитывал ее, а тут же перешел к следующей.
Единственное, что тревожило, — язык. Так хотелось сделать книгу на русском языке, но напечатать ее здесь в настоящее время не удалось бы, поэтому надо писать по-английски. За эти несколько лет Сергей овладел языком полностью — и Эвелинги, и Пирсон, и другие восхищены его успехами в лингвистике. К тому же Пиз (да и Вестолл) охотно помогают, правят, хотя и говорят, что править почти не приходится.
Злой рок. Мало того, что он все время в бегах, ходит по краю пропасти, но еще и лишен самого дорогого — родного языка, на чужом вынужден писать третью книгу. На своем же пишутся нечастые шифрованные корреспонденции да кое-какие заметки.
В разгар работы произошла смена жилья. Как только появилась возможность снять за сходную цену особнячок на Гроув Гарденс, в северо-западном предместье Лондона, Степняки долго не думали. Но дом требовал ремонта. Надо было налаживать работу водопровода и канализации, газ, отопление... Несколько дней Сергей Михайлович, отложив рукопись и засучив рукава, приводил все в порядок. Удивительно! Занимаясь этим, он чувствовал какое-то облегчение, будто силы, копившиеся в нем долгие годы, нашли наконец естественный выход и, расходуясь, уступали место новым, более свежим.