— Война, — сказал, не поздоровавшись. — На Балканах война. Босния и Герцеговина восстали против турок.
Сергей и Дмитрий вскочили, выхватили из рук гостя газету. Крупные заголовки въедались в глаза, кричали на весь мир о чрезвычайном событии: хорошо вооруженный гайдукский отряд Пери Тунгуза напал на турецкий караван у подножия горы Бишин на шоссе Мостар-Невесины, в Герцеговине. Сообщалось о первых успехах повстанцев, о том, что в Болгарии и Сербии началось движение за поддержку справедливой борьбы угнетенных.
— Это просто восстание недовольных племен, ничего общего с революцией там нет, — сказал Клеменц.
— Даже и в таком случае мы не можем оставаться равнодушными, — возразил Кравчинский. — Надо ехать. Народ поднялся на борьбу. И нам стыдно смотреть со стороны. Место революционера в бою. Сидя в Париже, ничем не поможешь, даже не будешь знать, что там происходит и как идет борьба.
— Что ж, поезжай, посмотри, — тем же тоном продолжал Клеменц. — Я лично ехать не намерен.
— И это говоришь ты... Дмитрий, я не узнаю тебя. Первым пошел в народ, по бездорожью, в холод и в зной исколесил половину империи. Ты или шутишь, или...
— Не шучу я, Сергей. Вместо того чтобы бросаться в воду, не зная броду, лучше заняться чем-то более определенным. Я должен дослушать лекции Бертрана. Кто знает, когда еще выпадет такой случай. И потом... чужая земля...
— Чужая... Что ты говоришь? Как у тебя язык поворачивается? — горячился Кравчинский. — Это же счастье, что мы имеем такую возможность. Опыт, приобретенный в Герцеговине, мы перенесем в свое отечество. Мы выйдем из этой борьбы практически обученными и подготовленными к бою с царизмом. Ты понимаешь?
— Я все понимаю, дружище. И не будем дискутировать. Мне действительно — кстати, тоже для отечества, для его науки, — необходимо дослушать Бертрана.
Кравчинский с недовольным видом отвернулся к окну, в комнате наступила тишина. Сцена, разыгравшаяся только что, была для всех троих неожиданностью.
— Может быть, действительно нет смысла отправляться всем сразу, — отозвался Иванчин-Писарев. — Пусть поедет кто-нибудь один, узнает обо всем и напишет или протелеграфирует.
— О чем узнавать? — резко обернулся Сергей. — Сколько убитых, раненых, взятых в плен? Сколько семей невинно пострадало? Ведь война началась, она идет. Народу нужна помощь... Он ждет... Вы как хотите, а я поеду.
В тот же день Сергей написал Лаврову. Ему нужны адреса товарищей, с которыми он смог бы связаться сразу по прибытии в Белград, вообще ему необходимо посоветоваться. Ответ не задержался. Лавров охотно сообщил адреса, но, к большому удивлению, рекомендовал не торопиться, поскольку, мол, ходят слухи, что борьба сербов далека от революционной. «Как же так? — недоумевал Кравчинский. — Здесь какая-то путаница, кто-то, вероятно, дезинформирует». Он связался с Лавровым снова, настаивал на целесообразности поездки и горячечно к ней готовился, изучал историю пребывания турок на Балканах, интересовался бытом и обычаями народов, поднявшихся на борьбу. Вместе с тем он внимательно следит за газетами и... кажется, еще больше теряется: с одной стороны, его захватывает мужество повстанцев, и он готов немедленно влиться в их ряды, с другой — есть сведения, что в рядах инсургентов неразбериха, что будто бы речь идет не об освобождении, не о борьбе за независимость, а о какой-то провокации.
Противоречивость, неясность ситуации все же не останавливает Кравчинского, он заканчивает приготовления, рассылает товарищам письма, призывает следовать за ним. В один из таких дней Сергей встретился с Михаилом Сажиным, известным под фамилией Арман Росс. О Сажине Кравчинский слышал еще на родине, мечтал с ним познакомиться. Его привлекали в этом человеке бесстрашие и постоянная готовность к самопожертвованию. И еще романтический ореол, каким была овеяна его жизнь. Сын мелкого купца из местечка Сажино, Вятской губернии, Михаил за активное участие в революционных беспорядках был уволен из Петербургского технологического института, выслан в Вологодскую губернию, откуда летом 1869 года бежал в Америку. Вскоре он появляется в Швейцарии, знакомится с Бакуниным и становится его пламенным последователем. Легендарную страницу биографии Сажина составляет его участие в Парижской коммуне. Среди эмигрантов о нем говорили как о герое, имя его ставили рядом с Домбровским.
Арман Росс прибыл в Париж, чтобы разузнать о настроениях своих соотечественников-эмигрантов, сагитировать их на участие в восстании. Кравчинский с его непоседливостью целиком воспринимал доводы Росса в пользу участия в борьбе, и они договорились ехать сразу же, немедленно, но в последнюю минуту Сергей вспомнил, что ему необходимо навестить жену Волховского, которая пребывает на лечении в Северной Италии. Сошлись на том, что он сделает это по дороге, после чего они встретятся с Россом в центре Герцеговины, в Загребе.