— Бери, — приказал он сербу.
— Бери, — повторил тот, улыбаясь. — Бери...
Вдвоем они выважили ствол, кое-как очистили его от земли.
— Заряжать умеешь? — спросил Сергей.
Серб утвердительно кивнул, начал прочищать жерло. Он делал это с увлечением, явно радуясь и своей находке, и возможности ударить по врагу.
— Ну, заряжай. — Сергей по-дружески похлопал повстанца по плечу и поспешил к своему орудию.
— Живио юнаци соколови! — крикнул вслед ему серб.
— Живио!
Вражеская артиллерия во всю мощь вела огонь по их лагерю. Взлетали наспех сделанные укрепления, брызгали осколками камни, падая на повстанцев... И во всем этом водовороте, в этой пыли, в дыму, в грохоте блуждали с тоскливым ревом ослы, откуда-то появились овцы, которые с диким блеянием жались поближе к людям; доносились стоны раненых... Положение осложнялось, бой, по сути, был проигран. Из окружения они не вырвались. А тем временем враг почувствовал ослабление огня и начал наседать, местами переходя в атаку. Увеличивалось число раненых и убитых. Ждать помощи не приходилось, потому что другие отряды были далеко и не знали об их стычке. Оставалось одно: штурмовать гору — крутую, почти отвесную скалу, за которой можно было укрыться. Выход не из лучших, но спасительный. Надо бросать обоз, убогое снаряжение, убитых и подниматься. Пеко, кажется, уже принял такое решение, тем более что некоторые повстанцы, подобрав раненых, начали отступать. А как же быть с пушкой? Нести на себе? Но усталые, измученные люди не выдержат...
Оглушительный, похожий на громовой раскат взрыв прервал раздумья. Сергей оглянулся — взрыв произошел у блокгауза, где они только что налаживали найденный орудийный ствол. Но из-за пыли и порохового дыма трудно было что-либо разглядеть. Лишь спустя минуту, когда рассеялся дым и немного осела пыль, он увидел разорванный ствол и неподвижное тело серба-артиллериста. Это был его первый и последний выстрел в бою за свободу отечества. Кравчинский хотел подбежать к мертвому, но живые, которые сражались, не ждали, они требовали огня, и он, откидывая обкуренные пороховым дымом, лезшие в глаза волосы, стрелял и стрелял, будто в этих выстрелах был весь смысл его жизни...
Они начали отступать. Группы прикрытия сдерживали натиск ошалевших от предчувствия победы турок, а основные силы поднимались все выше и выше. Проходя мимо блокгауза, Кравчинский остановился. Серб лежал на спине, двумя руками поддерживал распоротый живот. «Живио юнаци соколови...» Сергей подозвал артиллеристов, они положили мертвого в неглубокую, образовавшуюся от взрыва воронку и завалили камнями. Еще одна безымянная могила... Сколько их на славянской земле! Праведных и неправедных, видимых и невидимых. Наверное, если бы собрать все могилы вместе, выросли бы горы. И, может быть, не ниже этих...
Сергей размеренно шел по твердой, уже прогретой солнцем тропинке, мелкие камешки, выскальзывая из-под ног, стремительно неслись вниз, где еще дрались друзья, где еще был Пеко. Странно — он совершенно спокоен. Поражение не вызвало в нем ни тревоги, ни возбуждения, тем более — отчаяния, словно он ждал, предвидел эту неудачу. Только одно — тоска. Щемящая, она разлилась в груди и жгла, подбиралась к сердцу. Было жаль павших, напрасно пролитой крови, усилий... Впрочем, напрасных ли жертв, напрасных ли усилий? Ничто в мире не исчезает бесследно. Голос погибших будет звучать среди живых, будет звать к мести, кровь раненых напоит новые всходы, заставит сильнее биться сердца будущих бойцов.
Подниматься становилось все труднее, гора была слишком крутой. Бой уже утих, Пеко с уцелевшими воинами догнал их, шагал хмурый, подавленный. Это совсем не шло к его прежнему воинственному виду, к его молодости и красоте. Недавно белая — стиранная матерью или любимой сербиянкой, — сорочка на правом плече была разорвана, окровавлена, руки в ссадинах, на скулах сочились кровоподтеки, и только в глазах, когда смотрел вокруг, оглядывая остатки своей вольницы, — только в них еще пламенели непокоренность, отвага, злость и жажда мести.
Артиллеристы, несшие единственный уцелевший и еще не остывший ствол, остановились, опустили на землю тяжкую ношу, прислонили к выступу скалы.
— Оставьте, — коротко приказал Пеко.
Воины быстро нашли ложбину, положили ствол, прикрыли хворостом. Они словно ждали этой команды, исполнили ее без единого слова, лишь вздохнув с облегчением. Все понимали, что это безысходность, что бросать орудие — чрезвычайный случай и что вряд ли они раздобудут другое, однако условия диктовали, и никто не стал жалеть этот не нужный теперь груз, осложнявший их движение.